К вечеру из нашей комнаты, где стояло около десятка коек, вынесли еще двоих. Их хоронили недалеко в саду, и я слышал голоса нашего санитара, других людей, удары лопат. Скоро узнал, что меня поместили в палату безнадежных. Но это меня не испугало. Больше угнетал зловонный воздух. Я лежал у окна. Одно маленькое стеклышко в нем было выставлено, и я, чтобы глотнуть свежего воздуха, тянулся к этой отдушине.
— Почему здесь такой воздух? — спросил я у санитара.
— Какой? — не понял он. — А, это у тебя от наркоза. Пройдет. — И он долгим, сочувствующим взглядом посмотрел на меня.
За дверью была еще одна комната, и оттуда тоже доносились непрекращающиеся стоны и крики. Около нас круглые сутки дежурили два пожилых санитара. Один из них отлучался, когда нужно было идти в сад и рыть могилу, а другой все время находился с нами.
Несколько дней я пролежал среди этих стонов и криков и стал «долгожителем» палаты безнадежных, как сказал врач, который вместе с девушкой делал мне операцию. Хотелось еще раз увидеть ту красивую девушку, но она не появлялась. Спросить о ней у врача я не решился, хотя уже и говорил с ним. Он рассказал, что печень у меня задета, что рану он «почистил».
— Главное — печень твоя, — сказал врач, — не подвела бы она…
Я ответил, что печень у меня хорошая и она не подведет.
Этот наш разговор происходил при первой перевязке. Врачу красавцу помогала пожилая сестра. Я ухитрился изогнуться и взглянуть на свой бок. Там зияла кроваво-красная рана. Врач обкладывал ее бинтами в несколько слоев и, чтобы они не провалились, чем-то крепил с краев.
— Не надо, не смотрите, — мягко сказал он.
Я перевел взгляд на его красивое лицо. По его выражению пытался понять, насколько серьезно мое ранение, но на лице видел только удивление и какое-то затаенное любопытство.
В следующий раз, делая перевязку, врач с тем удивленным лицом долго молча рассматривал меня, будто хотел удостовериться, тот ли перед ним ранбольной, кого он оперировал.
Я спросил его, как мои дела. Врач оказался юмористом и ответил:
— Здоровья тебе, солдат, хватит до конца твоей жизни.
Не скрою, его черный юмор я понял, только когда он ушел. Действительно, моего здоровья хватит до конца жизни… Если я умру сегодня, то он сказал мне сущую правду, ничего не утаил…
Все эти дни я ничего не ел, как, впрочем, и все в нашей палате. Здесь просили только пить, и то далеко не все. И вдруг через некоторое время мне захотелось есть.
— Батюшки! — испуганно всплеснул руками санитар. — А у нас ведь… — И он в недоумении повернулся к другому санитару. — Иван, он исть просит!
Тот тоже выразил еще большее удивление, подошел к моей койке, будто хотел посмотреть на чудо. Оглядев меня, он спросил:
— Правда? — Одобрительно улыбнувшись, предложил: — Надо у хозяев попросить. — И, повернувшись к своему напарнику, добавил: — Уж больно парень хороший…
«Хорошим» я был для них, видно, потому, что не стонал и не докучал просьбами. Я слышал, как не раз санитары приводили меня в пример другим ранбольным.
— Ну, чего ты так надрываешься? Тебе больно, а ты потерпи. Ведь от того, что кричишь, легче не будет. Вон посмотри, у окна солдатик, ранение какое! Страх! А он молчит…
Не помню, сколько дней пролежал я в этой палате «безнадежных». Наш полевой медпункт переезжал на новое место, ближе к передовой. Раненые все уже были эвакуированы. Только троих из палаты «безнадежных» нельзя было перевозить, и мы еще оставались два или три дня одни в избе. Около нас дежурили врач и санитар. Стало совсем муторно. Дела на поправку не шли. Спасти меня, как и тех двоих, что остались здесь, можно было только в стационарном госпитале. Это мне со слов врачей рассказал простодушный санитар.
— А вас никуды нельзя перевозить, — сокрушенно заключил он. — Застряли мы тут с вами… Боятся, помрете в дороге…
Потом врач все же решился отвезти нас в госпиталь. Раздобыли большую подводу на резиновом ходу, навалили на нее много сена, уложили нас троих и тронулись.
Везли медленно, осторожно, словно аквариум с рыбами перевозили. По дороге останавливались, нам делали уколы. И все же одного не уберегли. А потом врач приказал везти нас побыстрее: «А то и этих не довезем».
Остановились в поле прямо перед полотном железной дороги. Скоро подошел санитарный поезд. Из него выбежали санитары с носилками, сняли нас с подводы, осторожно переложили на носилки и внесли в вагон. А третий наш товарищ возвращался назад, в тот сад, куда была проторена прямая дорожка «недолгожителями» нашей палаты.
Поезд тут же тронулся, и с этого часа началась другая, госпитальная жизнь ранбольного. Ее знают все, кто был в моем положении. Госпиталь, операция, переезд в глубь страны, в новый госпиталь, долгое лечение… Тут уж кому как повезет.
