— Вин, а почему ты решил, что нам надо к этим фанатикам? К Чёрному морю? Что ты там ищешь?
Винделор не остановился, но замедлил шаг, бросив взгляд через плечо. Его лицо, обветренное, с лёгкой щетиной, было спокойным, но глаза прищурились, будто он ждал этого вопроса и уже устал на него отвечать — себе самому, в глубине души.
— Не знаю, Илай, что ищу, — сказал он, голос ровный, но с хрипотцой от мороза, цеплявшегося за горло. — Когда мой город сгорел, сестра пропала — горожане утащили её, убегая от огня. Я искал её, шёл по следам, но они размылись, прежде чем я понял, что их не догнать. Тётка, сестра отца, пару раз шептала, что у Чёрного моря есть место, где люди живут хорошо — спокойно, без ножей у горла. По пути я слышал то же от беженцев — все, кто уходил из городов, тянулись туда. Следы моего народа давно потерялись, но всё так или иначе вело к этому месту. Фанатики, может, и странные, но если там безопасно, как Мик говорил, то это лучше, чем города, где я был. Я их повидал — везде одно: грязь, драки, разруха и обман. Оседать там не хотел. А потом ты появился, и я обещал тебя доставить — к чему-то, что хоть немного похоже на безопасность.
Илай кивнул, поправляя рюкзак, сползавший с плеча, и шагнул ближе. Снег скрипнул под сапогами, оставляя глубокий след, который тут же начал таять под слабым солнцем.
— Значит, ты сестру уже не ищешь? — спросил он, голос стал тише, но любопытство дрожало в нём, как лист на ветру. — Или всё ещё надеешься?
Винделор хмыкнул, свернув карту и сунув её в карман. Пар вырвался изо рта, заклубившись в воздухе, и он ответил, глядя на тропу впереди, где сугроб перегородил путь:
— Надежда — штука упрямая, Илай, но я не дурак. Шансы её найти близки к нулю — слишком много лет прошло, слишком много дорог разошлось. В глубине души я это знаю, но всё равно иду туда, куда она могла уйти. Может, ради неё, может, ради себя — чтоб не просто шататься без цели. А ты что, в их бога веришь? Мик говорил, они с машиной разговаривают.
Илай пожал плечами, шагнув к поваленному дереву, лежавшему поперёк тропы, укрытому снегом, как старый страж, рухнувший под тяжестью зимы. Он сел на него, рюкзак с глухим стуком упал рядом. Снег осыпался с ветвей, оставив борозду, которую тут же замело ветром, и он сказал, глядя на Винделора:
— Не знаю. Странно это — машина вместо бога. Да и сами боги… всё это странно. Мик говорил, она отвечает, но пустая, без души. А ещё про старых богов, что учили добру, что смотрят сверху. Ты ведь тоже мне про Марлен такое сказал — что она там, если прожила хорошо. А что ты вообще про них знаешь, про богов? Откуда они были? Почему ушли?
Винделор прислонился к дереву напротив, скрестив руки. Снег хрустел под его сапогами, лицо было спокойным, но с тенью усталости, проступавшей в уголках глаз, где морщины стали глубже за эти годы.
— Да ничего я про них толком не знаю, Илай, — сказал он, голос чуть резче, но без злобы, как будто он устал от этого вопроса ещё в детстве. — Слышал байки в пути, и всё — от стариков у костров, от караванщиков, что пьяными языками трепали. Одни говорили, боги жили в небе, смотрели на нас, учили жить правильно — не резать друг друга за каждый кусок. Другие — что они землю сделали, а потом бросили, когда всё сгорело. Мать в детстве рассказывала, что был один бог, большой, добрый, но строгий — мол, любил людей, а потом отвернулся, потому что они сами всё испортили, подожгли небо и землю. Только всё это противоречит одно другому — кто прав, кто врёт, не разберёшь. Я этой темой никогда не интересовался, мне жить надо было, а не в звёзды пялиться, гадая, смотрят они или нет.
Илай кивнул, но взгляд его остался задумчивым. Он посмотрел вверх, где небо, ясное и холодное, лежало над лесом, как покрывало. Звёзды ещё не проступили, но он знал, что они там, и голос его стал тише, мягче, как шорох снега:
— А всё-таки, Вин, как так вышло, что мир стал таким? Всё рухнуло, боги ушли, люди дерутся за каждый кусок — как будто ничего другого не осталось. Мик говорил про старый мир, машины… Ты что-нибудь знаешь? Откуда это всё пошло?
Винделор вздохнул, пар вырвался густым облаком, и он покачал головой, глядя на тропу, где сугроб лежал, как стена, что не пускает назад.
— Точно никто не знает, Илай, — сказал он, голос ровный, но с лёгкой насмешкой, как будто он устал от этих вопросов ещё в те дни, когда искал сестру. — Слухов много, да толку мало. Одни говорят, небо горело, и огонь всё пожрал — дома, города, людей, как мой сгорел. Другие — что болезнь пришла, выжгла всех, кто не спрятался, оставила только кости да пепел. Третьи шептали, что машины взбесились, убивали, пока не умерли сами — вроде той, что у фанатиков. Мать говорила, что люди сами себя сожгли, хотели больше, чем могли взять, и небо их за это покарало. Я не знаю, где правда, а где сказки — и не хочу гадать. Нам с тобой сейчас идти надо, а не прошлое копать — оно давно под снегом, как эти деревья.
