Илай кивнул, потирая руки, что мёрзли даже в перчатках, и взгляд его скользнул к горизонту, где сквозь голые ветви проступили горы — тёмные, массивные, их вершины терялись в серой дымке, а склоны белели снегом, блестевшим под солнцем, как остатки старого мира. Винделор проследил за его взглядом, хмыкнул и сказал, голос стал чуть серьёзнее, но всё ещё с той же лёгкой насмешкой:
— Горы уже видны. Зимой через них идти — не самое умное дело. Снег глубокий, тропы заметены, да и лавины могут сойти — Мик не зря велел обойти. Лучше лесом, пока он нас держит.
Илай кивнул, отряхнув снег с плаща, и спросил, голос его стал тише, будто он боялся спугнуть тишину, что лежала вокруг:
— А всё-таки, Вин, ты никогда не думал про богов? Ну, хоть чуть-чуть? Мик говорил, они душу давали, а фанатики с их машиной… Может, в этом что-то есть? Что-то, что могло бы Марлен там держать?
Винделор вздохнул, пар вырвался густым облаком, и он покачал головой, глядя на горы, где тени ветвей плясали на снегу.
— Нет, Илай, не думал, — сказал он, голос ровный, но с тенью усталости, что проступала глубже морщин. — Слышал байки, да — старики у костров, караванщики, мать, когда укладывала меня спать. Одни говорили, что бог был один, большой, следил за нами, как пастух за стадом. Другие — что их много, и каждый за своё отвечал — за огонь, за воду, за снег. Кто-то шептал, что они ушли, когда мир сгорел, а кто-то — что их и не было никогда, просто сказки, чтоб ночи короче казались. Мать рассказывала, что бог любил людей, пока они не предали его, не сожгли всё, что он дал — я тогда не верил, думал, она меня пугает, чтоб я спал тихо. Всё это противоречит одно другому. Если бог один, то откуда взялись другие? Как они сделали этот мир или он уже был до них? Тут много вопросов и мало ответов, и я в это не лез — мне хватало ножа в руке да тропы под ногами. А ты что, верить хочешь после Мика?
Илай пожал плечами, глядя на снег, что осыпался с ветвей, и тихо сказал, голос его дрожал, как лист, что держится на последнем ветре:
— Не знаю. Просто… после Мика кажется, что в этом что-то есть. Что Марлен там, смотрит. Хочу верить, что она не просто умерла у меня на руках, а где-то ждёт — хоть в небе, хоть где-то ещё.
Винделор кивнул, но промолчал, взгляд его скользнул к горам, и тишина леса снова легла между ними, мягкая и тяжёлая, как снег под ногами. Они поднялись, закинув рюкзаки на плечи, и пошли дальше, шаги их хрустели в белом безмолвии, а лес лежал вокруг, бесконечный и пустой, лишь изредка прерываемый поваленными стволами, что торчали из сугробов, как кости старого мира, который Винделор оставил позади, когда его город сгорел.
— Не забивай себе этим голову, — сказал он. — В чём Мик был прав, так это в том, что ты должен жить так, чтобы самому было перед собой не стыдно. По совести. А если там, на небе, кто-то спросит, то пусть попробуют пройти твой путь сами и потом скажут, получилось ли у них по-другому.
Илай ничего не ответил. Он лишь вглядывался в снег под ногами, стараясь идти по уже протоптанным следам товарища. Однообразный пейзаж вокруг утомлял, но в этой монотонности было что-то умиротворяющее, будто лес давал передышку перед тем, что ждало впереди.
Внезапно тишину разорвал волчий вой — резкий, близкий, где-то справа, за стеной деревьев, что редели к краю леса. Илай замер, рука метнулась к винтовке, сердце заколотилось. Винделор остановился, прищурившись, нож уже был в его руке, лезвие блеснуло в слабом свете. Вой повторился, чуть дальше, и тень мелькнула в десяти шагах — серая, быстрая, глаза блеснули в полумраке меж стволов, но тут же ушла в лес, растворяясь в белой мгле. Винделор выдохнул, пар заклубился в воздухе, и он буркнул, убирая нож в ножны:
— Уходят. Добычу нашли, не нас. Пошли, не стой, а то ещё вернутся.
Илай кивнул, винтовка опустилась, но сердце ещё билось в горле, пока они шли дальше. Лес снова затих, оставив за собой лишь шорох снега да эхо воя, растворившееся в ветре, как призрак, что не успел их коснуться. Тропа вывела их к краю леса, где деревья редели, открывая поле — белое, бескрайнее, лежавшее под серым небом, как море, застывшее во льду, с лёгкими волнами сугробов, что ветер гнал по нему. Вдалеке, за полем, проступили очертания Тридцать второго — тёмные стены, низкие башни, дым поднимался тонкими струйками, теряясь в дымке. Город казался живым, но далёким, как сон, что манит, но не обещает.
Илай остановился, глядя на него, и тихо сказал, голос его был полон надежды, что дрожала, как лист на ветру:
— Хотел бы, чтоб там всё было спокойно. Осесть хотя бы до конца зимы. Без драк, без интриг — просто жить, как люди.
Винделор кивнул, глядя на город, снег хрустел под его сапогами, и он ответил, голос ровный, но с тенью тепла, что проступала сквозь усталость:
— Может, и выйдет, Илай. Посмотрим, что там нас ждёт. Пошли, не стой — до заката надо дойти, а то поле ночью холоднее леса.
