Чуть дальше, у груды битого железа, что выдавали за инструменты, собралась стайка беспризорников — тощих, с грязными лицами и завистливыми глазами, что блестели, как у голодных псов. Они окружили мальчишку лет восьми, державшего сахарную конфету — редкую, липкую, с мятой обёрткой, от которой пахло сладкой сыростью. Его пальцы дрожали, пока он облизывал сладость, а беспризорники смотрели, сжимая кулаки, их дыхание вырывалось паром, пахнущим голодом. Один, с лохматыми волосами и шрамом на щеке, прошипел, его голос был тонким, как свист ветра:
— Почему у него есть, а у нас нет? Это несправедливость!
Другой, с кривыми зубами, кивнул, его глаза сверкали злобой:
— Накажем его, чтоб не жрал один!
Они бросились на мальчишку, повалили его в снег, отобрали конфету и начали драться за неё между собой, мешая друг другу. Сладость размазалась по грязи, став никому не нужной, а снег под их ногами хрустел, смешиваясь с чавканьем грязи. Они не хотели её съесть. Они хотели, чтобы её не было ни у кого. В этом и была разница между голодом и завистью: первый толкал к жизни, вторая — к разрушению.
Илай остановился, глядя на это, его рука сжалась в кулак, пальцы побелели под перчатками, а в груди закипала злость — не жадность, а ненависть к чужому счастью, что он видел в этом городе, была хуже всего, что он встречал в «Тридцать первом». Рядом женщина с жёстким лицом, от которой пахло прогорклым жиром и сыростью, завистливо скосилась на его плащ. Она схватила кусок грязной ткани, сшила наспех кривой лоскут, подражая его меховой подкладке, и тут же разорвала его перед ним, шипя, как рассерженная кошка:
— У меня лучше будет!
Её голос звенел злобой, а ткань трещала, как сухие ветки. Винделор заметил это, тронул Илая за плечо, его голос был низким, почти шёпотом, заглушённый гулом рынка:
— Не лезь, Илай. И лучше не показывай ничего ценного — разорвут.
Толпа загудела громче, и вдруг тощий торговец с жёлтыми зубами шагнул к Илаю, схватив его рюкзак. Его пальцы, чёрные от грязи, воняли ржавчиной и углём:
— Откуда у тебя такое, а у меня нет? Покажи, что там!
Илай резко вырвался, оттолкнув его локтем, рюкзак звякнул, как жестянка, а Винделор встал между ними, холодно бросив:
— Руки убрал, или без них останешься.
Его голос был твёрдым, как лезвие ножа, что блеснуло в его руке, и запах стали смешался с гнилью воздуха. Торговец отпрянул, но толпа зашепталась, их голоса звенели, как ржавые цепи:
— У них лучше, чем у нас!
Илай посмотрел на Винделора и тихо сказал, его голос дрожал, как далёкий звон молота:
— Они хуже, чем в «Тридцать первом», Вин. Это ненависть к тому, что у других хоть что-то есть. Надо уйти с этого рынка.
Винделор кивнул, прищурившись, его взгляд скользнул по толпе, где глаза блестели завистью, как стёкла в разбитых окнах:
— Да, ночлег найдём подальше от их глаз. Пошли.
Они свернули с рынка, оставив его гул позади, где крики торговцев сливались с визгом ржавых петель и звоном битого металла. Узкие улочки вели вглубь города, снег под ногами чавкал, смешиваясь с грязью, а запах гари усиливался, пропитывая воздух едким дымом от плавилен, что тлели где-то за домами. Покосившиеся заборы из колючей проволоки звенели под ветром, а из окон, заколоченных досками, доносились приглушённые голоса, шепчущие о чужом добре. Жители Тридцать второго провожали их взглядами, полными злобы, их лица, бледные и исхудавшие, казались масками, вырезанными из старого дерева. Каждый шаг путников отдавался хрустом снега, смешанного с угольной пылью, а воздух был тяжёлым, пропитанным гнилью от куч хлама, что жители копили, завидуя чужому богатству.
Илай шёл, сжимая лямки рюкзака, его дыхание вырывалось паром, пахнущим холодом и усталостью. Он смотрел на дома, где облупленная краска свисала лохмотьями, как кожа с больного тела, и думал о «Тридцать первом» — там, несмотря на хаос, люди хотя бы мечтали о богатстве, а здесь они мечтали о том, чтобы его не было у других. Винделор шагал впереди, его сапоги оставляли глубокие следы в грязи, а нож, спрятанный в ножнах, тихо позвякивал при каждом шаге, как напоминание о том, что в этом городе нельзя расслабляться.
Они миновали покосившуюся лачугу, где старуха с лицом, похожим на смятую тряпку, сидела у порога, сшивая лоскуты ткани, что пахли сыростью и плесенью. Она подняла глаза, её взгляд был острым, как ржавый гвоздь, и прошипела, увидев плащ Илая:
— Откуда такой? У нас такого не шьют! Почему у тебя есть, а у меня нет?
Илай не ответил, лишь ускорил шаг, но её голос догонял их, звеня, как треснувший колокол:
— Несправедливо! Всё несправедливо!
Винделор бросил взгляд через плечо, его лицо было спокойным, но глаза прищурились, как у охотника, что чует ловушку:
— Держись ближе, Илай. Эти люди не просто завидуют — они готовы перегрызть друг другу глотки за кусок хлеба, которого у них нет.
