Винделор вытащил ещё лист, строки расплывались: «Тень росла быстро… лекарство готово, но не дошло». Он хмыкнул, бросил бумагу на пол: «Пустота». Глаза вернулись к картам, пальцы сверяли линии — города старого мира, что чернели пятнами, не совпадали с картой Мика, где пустота тянулась до Чёрного моря, и с картой Алана, что вилась меж руин. Он нашёл книгу — старую, в кожаном переплёте, её страницы пожелтели, но заголовок ещё читался: «Сказки и мифы древних». Винделор хмыкнул, уголок губ дрогнул, и отложил её, взгляд блуждал по бумагам, что не давали ответов.
Котелок зашипел, запах мяса и специй заполнил отсек, тёплый и живой. Илай снял его с огня, выложил варево в две жестянки, что нашёл в ящике, и одну протянул Винделору: «Ешь, пока горячее». Рэй ткнулся носом в его руку, и Илай бросил ему кусок, что пах перцем: «И тебе, малыш». Они сели у костра, пламя бросало отблески на их лица, и Винделор заговорил, голос хриплый, как треск поленьев: «Данных много, Илай. Войны были — тут, там, пятна по всей карте, будто тень их жгла. „Небесный щит“ — защита какая-то, но рухнул, обвалился на землю. Не всё сгубил, но следы остались — города, что выжгли». Он откусил мясо, пахнущее специями, и продолжил: «Тень росла — быстро, везде, как ветер её нёс. Лекарство сделали, но не дошло — пустота вместо причины. Потом стихло само, но ничего не сходится, пробелов полно».
Илай кивнул, глядя на Рэя, что жевал свой кусок, и спросил, голос стал чуть твёрже: «А ты что думаешь, Вин? Что это было — щит, тень?» Винделор пожал плечами, тень легла на его лицо: «Ничего не думаю. Данных много, смысла нет — куски, что не складываются. Всё развалилось, и всё». Он замолчал, откусил ещё, и добавил: «Два бункера ещё нашёл. В радиусе двухсот километров — один на северо-восток, другой к горам». Глаза Илая блеснули, как угли в костре, он подался ближе: «Два? Это шанс, Вин, можно переждать». Винделор хмыкнул, уголок губ дрогнул, и он бросил книгу о мифах Илаю: «Хотел про богов почитать? Держи, перед сном сказку себе почитаешь». Илай поймал её, рассмеялся, коротко, но тепло: «Смешной ты», — и сунул книгу в рюкзак, пальцы задержались на переплёте.
«Останемся на ночь», — сказал Винделор, отставив жестянку, и поднялся, тень его легла длинная, как сугроб. «Замету следы». Он шагнул к двери, нож блеснул в руке, и металл скрипнул, выпуская его в белую мглу. Илай остался у костра, Рэй лёг у его ног, нос ткнулся в колено, и он вытащил книгу, открыл её, страницы пожелтели, но буквы ещё держались. Свет свечи, найденной в ящике, дрожал, бросая отблески на строки — сказки о богах, что держали небо, о зверях, что говорили с ветром. Илай улыбнулся слабо, шепнул Рэю: «Слушай, малыш», — и начал читать вполголоса, слова вились, как дым.
Винделор вернулся, плащ его облепило снегом, что таял под теплом костра. «Замёл, что смог», — буркнул он, голос хриплый, как вой метели. «Остальное скроет сама». Он сел у стены, откинулся, глаза закрылись, дыхание стало ровным, как треск угасающего огня. Илай читал дальше, свеча бросала свет на страницы, Рэй лежал у его ног, тёплый и живой, хвост слабо шевельнулся, будто ловил ритм слов. Тишина легла тяжёлая, как снег снаружи, но шорох за стеной — слабый, как дыхание — резанул её, словно нож. Винделор не шевельнулся, Илай замер, книга дрогнула в руках, но звук затих, и он шепнул Рэю: «Мы справимся, малыш». Костёр трещал, разгоняя тени, но пробелы в архивах висели над ними, как мгла, что ждала за дверью.
Глава 20.
Рассвет в Тридцать втором не приносил умиротворения. Город просыпался с гулом, будто никогда не смыкал глаз: скрип телег, нагруженных ржавыми обломками, сливался с шипением жаровен, где куски мяса обугливались, оставляя в воздухе едкий запах горелого жира. Улицы звенели голосами — торговцы выкрикивали цены, их слова резали слух, как ножи по старому железу. Над лотками покачивались вывески, грубо вырезанные из потрескавшегося дерева, с облупившейся краской, но их надписи — «всё за монету» — манили прохожих, как свет в ночи. Город дышал, двигался, жил, но в его суете чувствовалась усталость, словно он сам задыхался от своего изобилия, от шума, что давил на грудь, как тяжёлый воздух перед грозой.
