— Молчи!
Кулак его, тяжёлый, как молот, врезался в висок, и тьма хлынула снова, бесконечная, как лес, что тянулся за санями. Сон и явь сплетались, как дым, что не держался за жизнь, и каждый удар рвал Илая из одного мира в другой, словно мир решил, что он не достоин ни того, ни другого.
Илай пытался цепляться за остатки себя, но боль в теле и гул в голове, как стальные струны, что рвались под пальцами, заглушали всё. Он чувствовал, как человечность ускользала, растворяясь в тенях, что обступали его со всех сторон. Они уже не были людьми — лишь призраки, тени в этом мраке, где не осталось места для спасения. Он пытался вспомнить лица тех, кого любил, но память расплывалась, как дым, что таял в холодном воздухе, оставляя лишь пустоту. Лица матери, сестры, друзей — все они растворялись, как снег под пальцами, оставляя лишь холод и тоску. Он закрыл глаза, пытаясь удержать их образы, но видел лишь тьму, что гудела, как ветер, что рвал лес.
Сани скрипели, снег хрустел под полозьями, и сознание возвращалось, слабое, как свет, что пробивался сквозь тучи, тяжёлые, как свинец. Голова Илая гудела, как железо, что ломалось под ударом. Он открыл глаза и увидел гору — её громада чернела над лесом, массивная, как кости старого мира, что всё ещё держали небо, готовое рухнуть. Сани остановились у подножья, снег редел, белая мгла расступалась, и перед ними открылось поселение — оно гудело, как зверь, что не знал сна, голодный и неумолимый. Люди в цепях, десятки, сотни, их спины гнулись под тяжестью кирпичей и досок, руки дрожали под ударами плетей, что свистели в воздухе, как змеи. Мародёры — их было больше, чем теней в лесу — шагали меж пленников, палки и плети звенели, пистолеты чернели у поясов, их стволы блестели, как глаза хищников, что чуяли добычу. Сани двинулись снова, верёвки резали запястья, и Илай смотрел, как деревушка — старая, заброшенная, её дома гнили под снегом — превращалась в город, что рос, словно раковая опухоль, пожирающая свет. Мельком он заметил в руках одного из мародёров свой старый плёночный фотоаппарат, болтающийся на ремне, как трофей, отобранный у прошлого, которое он пытался сохранить.
Сани тащили их через поселение, скрип полозьев гудел в ушах, как эхо, что не стихало. Пленники поднимали головы, их глаза чернели пустотой, руки, сжимавшие кирпичи, дрожали, как ветви, что гнулись под ветром. Мародёр с плетью рявкнул, удар хлестнул, и цепи звякнули, словно кости, что ломались под ударом. Илай шепнул:
— Вин…— голос его тонул в шуме, но Винделор шевельнулся, пар вырвался из его рта, глаза молчали, как тень, что легла на лицо, скрывая его боль. Сани остановились у хижины, что чернела в снегу, её стены гнили, как плоть, забытая в холоде, а крыша прогибалась, словно готовая рухнуть под тяжестью снега. Мародёры скинули их вниз, верёвки резали кожу, тело Илая ударилось о пол, что пах кровью, грязью и отчаянием.
Подвал сомкнулся вокруг, сырой, как могила, что ждала их снаружи. Его стены чернели, словно раны, что никогда не заживут, покрытые слизью и плесенью, что пахли смертью. Илай рухнул, колени продавили пол, скользкий от сырости, и тьма гудела в ушах, как ветер, что рвал лес. Винделор упал рядом, кровь текла из его плеча, пар вырывался изо рта, и тишина легла тяжёлая, как снег, что давил на хижину. В углу сидели другие пленники — пятеро, их глаза чернели жалостью, руки дрожали, как листья, что падали в бурю. Старик — худой, с лицом, изрезанным морщинами, словно старое дерево, потрёпанное ветрами — поднялся, цепи звякнули, как эхо далёкого боя. Он шагнул к ним, его ладонь, пахнущая землёй и ржавчиной, легла на плечо Илая.
— Пей, — буркнул он, голос хриплый, как треск льда под ногами. Он поднёс жестянку с водой, что воняла металлом и сыростью. Илай глотнул, вода резала горло, как нож, но старик помог ему сесть, цепи его звенели, как эхо, что не стихало в этом подземелье.
Винделор шевельнулся, пар вырвался из его рта, и старик протянул воду ему, рука его дрожала, как тень, что не держалась за жизнь.
— Они психи, — начал старик, голос его стал ниже, как далёкий гул ветра, что нёс бурю. — Шансов нет. Пытались бежать — все провалились. Пресекают жёстко, страдают все.
Илай кашлянул, пар вырвался облаком:
— Кто они?
Старик кивнул на дверь, его глаза потемнели, как ночь без звёзд:
— Те, что с плетью. Работай, или сгниёшь.
Тишина навалилась, как сугроб, что давил на подвал, и шаги загудели сверху, железо звякнуло, как кости, что ломались под ударом.
