В госпитале, выздоравливая, он познакомился с интересной дамой. Мэри Ньюол была известна в Каире под кличкой «Мэри пистолет». Она была начальницей женского медицинского отряда и красавицей писаной. Военная форма ей шла, и она всегда носила на поясе внушительных размеров пистолет — отсюда и прозвище. И еще она любила заводить авантюрные романы. В это время ее избранником был Оливер Литтлтон. А занимал он только что учрежденный тогда пост министра-резидента военного кабинета на Ближнем и Среднем Востоке. Иными словами, был шишкой изрядной и, приезжая в Лондон, бывал у Черчилля. Мэри выздоравливала тогда от обострения язвы желудка, коротая время в беседах с Вингейтом. Она мирно дремала, когда он читал ей вслух Святое Писание, но внимательно слушала рассказы о приключениях на Земле Израильской и в Эфиопии, а также его рассуждения о партизанской войне. Все это она пересказала своему любовнику, а тот затем — Черчиллю. И Черчилль припомнил молодого офицера, с которым когда-то случайно познакомился на обеде в Лондоне в 1938 году. Так впервые дошла до него положительная информация о Вингейте. По официальным каналам могла доходить только отрицательная, а скорее всего, вообще никакая. В общем, не зря французы говорят: «Ищите женщину».
Но Вингейт думает о встрече с другой женщиной — своей ненаглядной Лорной. Он получил отпуск после болезни и осенью 1941 года направился (вокруг Африки!) в Англию, в ее объятия. Там он и признался жене в своей попытке самоубийства. Она отнеслась с пониманием: трудную дорогу выбрал себе Вингейт. Кто идет по ней, неизбежно должен и падать. Важно находить силы, чтобы подняться и идти дальше.
В самой Англии в это время было уже относительно спокойно. Бои гремели на морях, на Ближнем Востоке, в Северной Африке, скоро должны были грянуть и в Юго-Восточной Азии. Очень крутая каша варилась в России. А в Англии стало тихо, ее уже не бомбили и еще не обстреливали ракетами.
Но тишина была не для Вингейта. Он начинает хлопотать о своем восстановлении в действующей армии. Вейцман в своих мемуарах пишет, что он помог в этом Вингейту. Как бы то ни было, к началу 1942 года Вингейта считали полностью здоровым и годным к строевой службе.
Между тем в Лондоне он снова был замечен. Тем более что в то время Англии нужны были герои, а гордиться пока что можно было только военными успехами в Эфиопии. Это была первая страна, освобожденная с начала войны от власти фашизма. И Вингейт явился как раз оттуда. Так что принимали его с восторгом. Особенно в просионистских кругах. Леопольд Эмери, старый друг сионистов, а ныне министр по делам Индии и Бирмы (Бирма административно была объединена с Индией до 1937 года), принимая у себя Вингейта, предложил переработать его меморандум об эфиопской войне, убрать самое скандальное. «Бирма нам скоро понадобится», — заметил при этом министр. После переработки меморандума Эмери брался передать его начальнику штаба британской армии Бруку.
Видимо, жизнь чему-то научила Вингейта. Он меморандум переработал. И когда одно американское издательство попросило книгу о событиях в Эфиопии, что-то вроде книги Лоуренса Аравийского, он не послал их, а отговорился отсутствием литературных талантов. Вингейт даже не ругал больше Вейцмана за недостаточную напористость в отстаивании дела сионизма перед правительством Англии. И извинился за прошлые упреки. Но ручным он, конечно, не стал.
Баффи (см. главу 90), к которой он по-прежнему захаживал, приходила в ужас и восхищение от его рассказов об эфиопской войне. В ужас потому, что он стал настолько проэфиопским, что Англию критиковал очень сурово, даже подозревал своих соотечественников в желании наложить руку на Эфиопию. «Наверное, — думала Баффи, — его сила в том и состоит, что он проникается чувствами местных людей, на стороне которых сражается». Вингейт не только в разговорах защищал Эфиопию. Он нашел людей со сходными взглядами среди журналистов и снабжал их идеями и фактами.
