Мальчик бросил его уже давно. Винки лишь наполовину проснулся. Он снова был спокоен, но прислушивался к каждому звуку, вдыхал каждую молекулу, что пролетала мимо, — запах воска от карандашей, старых блокнотов, своего собственного жалкого меха и опилок и еще репеллента, что распылял по округе грузовик, который время от времени проезжал по улицам, борясь с комарами.
Вот так и прошло почти два года.
Реклама по телевизору и насмешливое монотонное пение Кена в гостиной, крик Клиффа: «Нет!», затем плач на лестнице, и вот он рыдает уже здесь, как и много раз до этого. Он остановился у кровати и свернулся на ней калачиком, и даже теперь сердце медведя едва не раскрылось навстречу мальчику, который к нему больше так и не прикоснулся.
«Семь лет», — думал Винки, глядя на него и стараясь быть объективным. Семилетний мальчик плачет, затем пытается успокоиться, перестает плакать и вот уже просто дышит, все еще свернувшись калачиком. Его тихое, короткое дыхание, его детская голова и прямые, песочного цвета волосы. Его носик… Почему медведь не мог просто взять и отпустить его, как сначала отпустил Рут и позже всех детей, что были до Клиффа?
— Слишком рано, — ответил он сам себе. Дело было не в том, для Винки еще не пришло время отпустить мальчика. На самом деле он понимал, что как раз для него было уже слишком поздно. Причина крылась в том, что Клифф оттолкнул его слишком рано и слишком жестоко, поэтому каждый раз, когда Винки видел мальчика, его переполняло чувство несправедливости за такое отношение к себе.
— Стена, — сказал он про себя. — Между нами стена, стена, стена, стена… — Эти слова походили на рыдание, однако после них не наступало облегчения. А могут ли настоящие рыдания смягчить боль? А если свернуться калачиком, а если дышать? «Стена, стена, стена», — все думал медведь, и казалось, смысл этих слов почти доходил до него, и ведь, вполне возможно, вскоре он поймет, что этого ребенка он на самом деле уже потерял, как и всех остальных, и он действительно был одинок. Факт, простой факт.
Однако — будто эта мысль обладала волшебной силой, будто смирение с неизбежным, как это ни парадоксально, сняло проклятие — именно в этот момент Клифф повернулся к нему и сел на кровати.
— Привет, Винки, — сказал он. Огромные серо-голубые глаза были полны слез и любви. Сколько времени прошло? Клифф подошел к полке и снял с нее медведя, держа его в руках, словно младенца в пеленках. Один глаз Винки тихо закрылся, другой застрял открытым. Сколько прошло времени с тех пор, как его обнимали так нежно в последний раз?
— Я больше не играю с тобой, — с серьезным видом сказал Клифф, глядя на него.
«Да уж», — подумал медведь. Ему хотелось еще сильнее прижаться к стене и спрягаться. Наполовину восторженный, наполовину взбешенный, он мог лишь смотреть своим испорченным глазом на мальчика, который отверг его. И как будто этот скошенный взгляд возымел силу убеждения или даже истины, лицо мальчика скривилось от угрызений совести.
— Прости, Винки! — всхлипнул мальчик.
И старый медведь оказался в крепких объятиях Клиффа, и плечи мальчика содрогались от горестного плача.
Нет, нет, нет, это было невозможно… За все эти годы Винки не возвращался ни к мальчику, ни к девочке, ни к какому ребенку. За все эти годы любовь ребенка никогда не возобновлялась, такого никогда не было раньше, потому что этого просто не могло быть.
И что же вызвало такой взрыв чувств у Клиффа? Винки был озадачен вопросом весь оставшийся день, вечер и всю ночь, пока Клифф спал; но он знал, что на этой неделе началась школа, и в тот день Кен дразнил его — Винки даже не подозревал, почему, — и Клифф прибежал наверх в слезах. Затем он успокоился и повернулся к Винки… Но печальное воссоединение закончилось так же резко и странно, как и началось: все так же сопя, Клифф просто посадил Винки обратно на полку и пошел вниз, видимо, снова смотреть телевизор.
Медведь не мог возвратить то, что было, да и не хотел, это бы не принесло добра, даже если бы у него это получилось; даже несмотря на то что все это время он думал, что хочет возвратиться к прошлому. Нет, он порвал связь с прошлым, было уже слишком поздно.
И все же на следующий день, пока Кен был на репетиции со своей музыкальной группой, Клифф поднялся наверх и снова снял медведя с полки.
— Теперь я буду играть с тобой каждый день, — прошептал он. Мальчик осторожно нажал на правый глаз медведя и открыл его, таким образом, оба глаза снова были в гармонии друг с другом. Затем он провел медведя по кровати. Винки не хотелось этого, и все же, когда Клифф замурлыкал «Ду-ди-ду», медведь увлекся, и ему начало казаться, что он и сам идет по кровати и напевает мелодию — какую-то забытую мелодию, настолько красивую, что, казалось, она исходила из его души.