И они засмеялись, глядя на бумажные тарелки, фольгу и розовые салфетки «Клинекс», которые освещала луна. И как раз в тот момент откуда ни возьмись появился енот и молча принялся жадно разрывать пенопластовый контейнер, не обращая никакого внимания на плюшевых медведей и их смех. Винки хватило единственного взгляда своего ребенка, чтобы понять очевидное: настоящие дикие животные не шутили со своей дикостью. Два Винки являлись жителями звериного царства не больше, чем человеческого. Они были, есть и будут где-то посередине и вне их.
Итак, в этот теплый августовский день, когда Малышка Винки с изумлением смотрела куда-то вверх, а Винки старался не смотреть на нее, казалось, даже шумящие сосны, безмолвные полоски облаков и журчание ручья обращались к ним почти со стоном: «И все же, кто вы?»
Тишина, следовавшая за этим, ожидала их ответа, затаив дыхание.
— Винки? — пропищала малышка, поворачиваясь к нему.
— Малышка Винки, — отзывался медведь.
— Винки? — продолжала первая.
— Малышка Винки, — отвечал второй.
Это было чем-то вроде шутки и в то же время нет. Это было их самой старой игрой, в которую они начали играть с тех пор, как малышка впервые заговорила. И за этим занятием они могли провести целый день, просто называя друг друга по имени или произнося свое собственное имя.
В другой части леса жил сумасшедший профессор, который с недавних пор помешался на Малышке Винки. Кроме него, ни один человек еще не видел ее. Винки был крайне бдителен, и медведи прятались при любом постороннем запахе или звуке, поскольку Винки, бывшей игрушке, слишком хорошо была знакома страсть человека хватать все, что является таким же прекрасным и единственным в своем роде, как его ребенок.
Профессор пришел жить в уединенную лесную хижину несколькими годами ранее, и до тех пор, пока он не обнаружил Малышку Винки, думал, что уже никогда никого и ничего не полюбит. Целыми днями профессор занимался изготовлением бомб, которые один раз в месяц относил в конец леса и посылал по почте одному из своих врагов. Затем возвращался в хижину, устало включал старый телевизор и ждал, что произойдет.
Он был неизменно разочарован, потому что, как бы он ни старался, его бомбы никогда не взрывались. Местному отряду саперов приходилось уносить посылку на какую-нибудь безликую автостоянку, зажигать ее и отбегать на безопасное расстояние. Как правило, даже тогда «бомба» не взрывалась.
Нет (отшельник часто мысленно спорил сам с собой), он был не просто какой-нибудь террористишка. Допустим, что они оба читали лекции в университете Беркли и впоследствии стали жить в отдаленной хижине в лесу. И действительно, они оба ненавидели современный мир, но кто любил его? И конечно же, они были сверхъестественно похожи друг на друга тем, что посылали бомбы своим врагам. Но, в отличие от Террориста, отшельника еще ни разу не поймали и, более того, никогда и не поймают (говорил он себе). Кроме того (делал он вывод), Террорист был математиком, а профессор преподавал литературное мастерство. (Его уволили в середине семестра за кое-какие хвалебные комментарии в адрес книги Гитлера «Майн кампф».)
Последовавшая за этим война против университетского начальства и прочие нехорошие поступки внушили ему безрассудную цель, но в последнее время отшельнику приходилось признать, что терроризм уже не доставляет ему такого удовольствия. Он не знал, чувствовал ли он это из-за того, что не очень преуспевал на этом поприще, или потому, что просто потерял к этому занятию всякий интерес.
Ребенком он любил убивать саламандр и других маленьких существ, которые легко ловились. В надежде воскресить юношеский энтузиазм он заставлял себя обратить свое нездоровое внимание на такие занятия, как охота и рыбная ловля. Он называл это «Жизнь на острове», имея в виду не столько утраченное искусство рыбной ловли и стрельбы (к которому у него напрочь отсутствовали способности), сколько смутное чувство уединения с природой. «Я живу ею», — любил он повторять себе, целясь из ружья или ставя ловушки. Часто животные оказывались хитрее него (и это убивало вышеупомянутое ощущение), и поскольку он был ученым, то поклялся, что будет их изучать. С этой целью еще дальше в лесу он соорудил замысловатое укрытие, из которого мог подолгу наблюдать за птицами и млекопитающими, оставаясь незамеченным. Он сделал сотни записей на мини-дисках о жизни животных, и каждый из них пометил, как «Жизнь на острове». Хотя он ругал себя за то, что DVD-камера была современным удобством, однако тут же отвечал себе, что она служит потенциально эффективным средством для того, чтобы донести до всех его послание, например, в его собственной телевизионной программе. Обычно эта мысль угнетала его. Ведь в чем заключалось его послание? Пока отшельник бранил себя ровно сорок семь раз на дню (за каждый год своей жизни), у него так и не родилось никакого послания. Несмотря на тысячи страниц, исписанных аккуратным подчерком, его манифест ускользал от него.
В эту лихорадочную неопределенность и вошла Малышка Винки.