— Мистер Чейз, насколько вам известно, насколько вам известно, случалось ли так, что подзащитный пропадал и до описанного вами момента?
— Нет.
— И этот период включает в себя все десять лет, начиная с 1993 года?
— Да.
— Так, так, так, в течение периода, когда, согласно обвинению, мистер Винки создал и отправил по почте, гм, триста сорок семь бомб, где он находился, насколько вам известно?
— В доме моих родителей, на полке в моей старой спальне, у окна.
— И чем он там занимался?
— Он сидел — не двигаясь.
Касаясь этого и других ключевых моментов, Чейз говорил тихо, но решительно и, по общим отзывам, произвел хорошее впечатление на присяжных. Однако как обвинение, не сомневаясь, и ожидало, правдоподобность сказанного им жестоко пострадала во время перекрестного допроса.
Прокурор, листая документы, очевидно, медицинскую карту:
— Мистер Чейз, вы пребываете в состоянии депрессии?
Чейз нервно поправил на носу очки:
— В общем-то нет. По крайней мере не в данный момент.
— Вследствие того, что принимаете по этому поводу медицинские препараты?
— Да.
— То есть вы страдаете психическим расстройством?
— Да. Видимо, да.
— Видимо, да. — Прокурор поднес пальцы к обоим вискам, будто пытаясь решить, о чем еще можно спрашивать подобного свидетеля. — Хорошо, ну, тогда, предположим, — махая руками как сумасшедший, — для подтверждения вашего аргумента, только для подтверждения вашего аргумента, что мистер Винки, подзащитный, действительно тот Винки, которого вы знали и любили, когда были маленьким. Предположим. — Он пожал плечами. — На каком основании вы сделали вывод, что он добрый медведь? Он с вами когда-нибудь разговаривал?
— Ну, как…
— Мистер Чейз, пожалуйста. Ответьте на вопрос. Он когда-нибудь разговаривал с вами? Говорил ли он вам когда-нибудь, например: «Я очень добрый медведь»?
— Нет, — грустно ответил Чейз.
— Что ж, тогда, возможно, вы наблюдали какие-то проявления его доброты или храбрости? Возможно, он спас вас или другого ребенка из горящего дома?
За занавесом послышались смешки.
— Нет… Но он не раз позволял мне обнимать его. И он выслушивал меня.
— Ах, выслушивал. И откуда вам это известно? Он кивал головой? Он повторял вам то, что вы сказали? Может, он говорил вам необходимые слова утешения или давал вам советы?
— Ну, нет, конечно же.
— Конечно же, нет. Именно. Конечно, нет. На самом деле вы никогда не видели, чтобы он что-то делал или говорил, хотя бы что-нибудь, ведь так, мистер Чейз?
— Я приму это за отрицательный ответ. — Театрально вздыхает. — Итак, я должен снова задать вам вопрос, мистер Чейз, откуда вы знаете, что он добрый медведь?
— Гм. Я понял это по тому, как он на меня смотрел.
Теперь все взгляды устремились на подзащитного, который сидел с хмурым видом, его зрачки смотрели криво и бешено над носом, зашитым грубой ниткой, отчего он был похож на шишку. Меха на его морде почти уже не было, остались лишь растрепанные клочки на его слишком больших, неправильной формы ушах. По залу пробежал смех.
— Понимаю, что вы хотите сказать.
Смех усиливается. «Подзащитный выглядит ужасно», — прошептал пристав присяжным, стараясь быть полезным и желая, чтобы они не пропустили такую шутку. Неудалый выдвинул протест, но прокурор лишь взял свои слова обратно.
— Продолжайте, — сказал судья.
— Вы собирались что-то сказать, мистер Чейз? Простите, что прервал вас.
