Неудалый и прокурор, борющийся клубок, прокатились мимо трибуны для свидетеля. Приставы колотили толпу. Но чем больше Винки говорил, тем спокойнее он становился.
— Теперь мое желание — снова быть свободным. Я прошу о свободе, даже и не знаю почему. Смысла нет, вы просто скажете «нет», но, если бы только меня выпустили в мир, моя история могла бы начаться снова, у меня бы появились желания, и я мог бы дать многое этому миру. Люди всегда любили меня. Почему? Так много раз, и самое страшное, когда я потерял ребенка, мои глаза захотели закрыться навсегда. И все же каким-то образом во мне оставалась любовь, которую я мог бы подарить, она всегда была во мне. Почему, почему, почему? Несмотря ни на что. Зачем меня создали и зачем я люблю? Что внутри меня заставляет меня продолжать жить? Несмотря ни на что, несмотря ни на что: это мое сердце, и я ничего не могу поделать с ним.
Когда Винки на секунду остановился, репортер, отбившийся от группы, понесся в его сторону, согнув руки, готовые задушить медведя, но помощник Уолтер успел схватить его. Они принялись драться на полу. И в дикой, вырывающейся наружу ненависти в глазах нападающего Винки внезапно понял смысл сна, который он видел этим утром, и ему захотелось прокричать это всему миру.
— Крыса плавает по воде, — сказал он. — Рябь на воде, след от крысы и мерцающий горизонт. Ненавистное существо ненавидит даже себя самое, но оно все равно продолжает скользить по воде. Крыса превращается в птицу, но по сути она и то, и другое, она всегда была такой и такой останется. Так.
Ровное море и светлое небо. Свет окутывает сам себя и снова обнажается, сверкающие осколки соединяются, тихо щелкая, чтобы сотворить то, что ты дальше должен увидеть. Даже для ненавистного существа свет снова обнажается, рассеивается, мелкие волны разбиваются, и кажется, что они разговаривают, круг драгоценных камней из света сворачивается и снова разворачивается, и из закрытых глаз текут слезы: может ли птица-крыса стать свободной?
Винки вздохнул.
— Во сне и в воспоминании о сне, внутри и вне его ненавистное существо может освободиться, может взлететь, может зарыдать, и тогда большой мир может снова раскрыться ему навстречу, тихо щелкая своими осколками, щелкая глазами, — цветок раскрывается, медведь ныряет, слушает, вдыхает аромат и, вдыхая, созерцая и слушая, ныряет — роза в тетради для раскрашивания, роза мира и надежды. Любимая вещь. Глаза щелкают-щелкают и открываются, сначала темно, затем светло, как будто скользишь под аркой прямо к солнцу: это есть и всегда была жизнь, которая мне дарована. Спасибо.
Винки снова открыл глаза, чтобы взглянуть на рассвирепевший зал, и был потрясен, когда увидел, что в нем стоит человек, так же безмолвно и неподвижно, как и он сам. Это был человек, та женщина, которая всегда смотрела на него сердито и ухмылялась, но теперь она стояла прямо перед первым рядом и пристально смотрела на него, пребывая в глубокой задумчивости, в то время как по обе стороны от нее разворачивалась драка.
Это была любимая помощница прокурора, Номер Двенадцать, она слышала каждое слово, сказанное Винки. Потому что, несмотря на все аргументы и факты, которые ее начальник так яростно обрушил на медведя, она позволила себе спросить у себя: а вдруг ненавистный подзащитный был, в конце концов, не так уж и виновен (точно так же, как она иногда спрашивала себя, любил ли ее прокурор и в течение последних нескольких недель не встречается ли он с кем-то еще)? Ее особенный друг не выносил сомнений по поводу этого судебного дела в кругу своих подчиненных, о преданности которых ходили легенды, да и она сама от всей души соглашалась много раз не только в офисе, но и в их номере отеля, что такого страшного преступника, как Винки, необходимо раздавить любыми способами. Однако сегодня, впервые услышав, как медведь разговаривает, эта чувствительная девушка, которая никогда не перечила властям, сначала попала в ужасное замешательство, а затем, когда Винки умолк, ее охватил внезапный восторг от удивительной ясности ситуации: она больше не сомневалась в том, был ли медведь виновен или нет; точнее, она была убеждена в его невиновности — и что еще более важно, в том, что ей необходимо действовать, даже если это означало потерять все.