Эта ратуша была в то время (не знаю, существует ли она теперь) каменной постройкой тяжелой и неуклюжей архитектуры, прорезанной узкими окнами, снабженными толстыми железными полосами.
Двое часовых прохаживались со скучающим видом перед главным входом.
— Мы пришли! — сказал Диего Лопес, останавливаясь против описанного нами некрасивого здания.
— Наконец-то! — отвечал канадец, с любопытством осматриваясь кругом. — Carai! Я начинал уже думать, что мы никогда не достигнем цели нашего пути.
— Вот она. Вы требовали, чтобы я провел вас сюда, я это сделал.
— И я вам благодарен. Теперь, честно выполнив не очень веселую обязанность, возложенную на вас, оставьте меня и примите участие в празднестве.
— Черт меня возьми, если я это сделаю, — отвечал пеон, — я слишком огорчен.
— Ну! Зачем же так огорчаться? Я уверен, что все кончится гораздо лучше, чем вы думаете.
— Я желаю этого, но не надеюсь и не буду более стараться вас удерживать: нельзя заставить безумного не делать сумасбродных поступков.
— Благодарю! — сказал, смеясь, Оливье Клари.
Диего Лопес печально покачал головой.
— Я буду поджидать своего господина, — продолжал он. — Граф имеет большое влияние на правителя, и, если вы не будете повешены, то, надеюсь, он спасет вас.
— Гм, я также надеюсь не быть повешенным!
— Как знать! — пробормотал пеон.
Канадец, которому не особенно нравились дурные предупреждения, поспешил оставить своего мрачного спутника.
Последний проводил охотника взглядом, пока тот не исчез в ратуше, потом вернулся в дом, бормоча:
— Все равно, я не уеду, прежде чем не узнаю, будет ли он повешен. Это самое меньшее, что я должен сделать для католика.
Между тем Оливье Клари вошел в ратушу.
Отступать было уже поздно, следовало двигаться вперед.
Храбрый и беспечный канадец бросил последний печальный взгляд назад, на площадь с веселой толпой, крики которой доносились до него. Он испустил вздох сожаления и опустил голову на грудь. Но, подавив тотчас это недостойное его чувство, он вернулся к своему хладнокровию, гордо выпрямился и твердым шагом вошел в залу, где находились привратники с серебряными цепями на шее.
Как только он показался, один из придворных отделился от группы и подошел к нему медленными и торжественными шагами.
— Кто вы такой? Что вы хотите? — спросил он высокомерным тоном.
— Кто я? — ответил охотник сухо. — Это вас не касается. Что я хочу? Говорить с его превосходительством, доном Гарсиа Лопесом де Карденасом, начальником интендантства.
— О! О! — воскликнул придворный, удивленным взглядом окидывая скромный и более чем небрежный костюм канадца. — Он пришел без всяких церемоний просить аудиенции у его превосходительства! Ну, мой храбрец, последуйте доброму совету и убирайтесь. Мецкаль вскружил вам голову. Выспитесь и не рискуйте более ею.
Не смутившись нисколько таким обращением, канадец посмотрел минуту в глаза своему собеседнику с такой выразительностью, что тот отвернулся в замешательстве, потом, схватив его за пуговицу, он сказал тихим и угрожающим голосом: — Слушайте, сеньор, во всяком другом месте вы дорого бы заплатили за свои слова, но я вас слишком презираю, чтобы считать себя оскорбленным. Я прощаю вас на одном, однако, условии: вы немедленно доложите его превосходительству о сеньоре Оливье Клари и в то же время подадите ему письмо от графа Мельгозы. Ну!
Он оставил его, и ошеломленный слуга, повернувшись на месте два-три раза, молча вышел.
Канадец скрестил руки на груди и стал ждать его возвращения, бросая презрительные взгляды на других слуг, которые издали смотрели на него с любопытством и почти с ужасом.
Отсутствие служителя длилось недолго. Тотчас же он появился вновь и, открывая обе половинки двери в салон, иронично поклонился канадцу:
— Его превосходительство генерал Гарсиа Лопес де Карденас просит дона Оливье Клари потрудиться войти! — сказал он.
Канадец понял, что настал критический момент. Не выказав ни малейшего волнения, он поднял высоко голову и вошел в салон.
Но, переступив порог, он невольно поддался тому чувству боязливой робости, какое овладевает самыми храбрыми людьми, когда они очутятся в непривычной для них обстановке. Было очевидно, что этот храбрец предпочел бы оказаться лицом к лицу с племенем свирепых краснокожих, чем в этом блестящем салоне среди толпы залитых золотом офицеров, насмешливые взгляды которых он инстинктивно чувствовал. Лихорадочный румянец показался на его лице, холодный пот выступил на висках и сердце страшно забилось в груди. Он испытывал не то страх, не то стыд и слабость. Смешение этих трех чувств клокотало в его груди, кружило его мысли и возбуждало его кровь.
Однако огромным усилием воли ему удалось не только почти совершенно укротить это странное волнение, но даже победить его. Он твердым шагом подошел к генералу, который стоял на другом конце комнаты среди группы высших офицеров и с нахмуренными бровями, положив руку на эфес своей сабли, смотрел на него тем приковывающим взглядом, каким змеи, говорят, очаровывают свои жертвы.
