– Куда ты меня? Куда? Только не в мусарню, я не пьяный.
Гоша вывел мужика на улицу. Не хотел, чтобы она слышала.
– Я тебя грохну сейчас, и мне ничего не будет.
Мужик зло харкнул и потопал по тяжёлому снегу.
Куда он шёл, пьяный, – Гошу не волновало. Наверное, стоило догнать, остановить, отвезти домой. Мало ли что могло случиться. Непременно что-то, да могло.
Думал, подниматься ли. Поднялся.
Они любили друг друга несколько раз подряд, пока Жарков не протрезвел окончательно – и понял, что всё-таки надо возвращаться. Всё хорошее приходит, когда не ждёшь, но заканчивается быстро.
На прощание сказала зачем-то, что обязательно бросит свою работу.
– Да ладно, – особо не задумываясь, ответил Гоша, – все должны где-то служить.
Ожидала услышать: «вот и правильно, давно пора», но Жарков сказал то, что сказал.
Он выезжал со двора – и заметил мужика. Тот сидел на ледяной скамейке и пил из горла водку.
– Ты мне скажи, – гудел, – я разве такой плохой? Как мне жить? Я жену только люблю, а это не считается. Ты скажи мне, товарищ полицейский, что теперь делать?
– Езжай домой, – ответил Жарков, – Новый год всё-таки.
Он вызвал ему такси, и сам тоже укатил.
Поднимался нехотя, через силу. На площадке – прежний треск убитого плафона. Сел на ступеньки и подняться не мог.
– Здарова, начальник, – раздалось и обожгло, – с Новым годом, что ли?
Родился Глазик с бутылкой шампанского.
– Бушь? – спросил и отошёл на несколько шагов, на безопасное, так сказать, расстояние.
Пили по очереди, не брезгуя, и сладкие пузырьки взрывались во рту.
– Щастья, здоровья, долгих лет, – перечислял неугомонно, – службы хорошей.
– Да какой там, – перебил Жарков, – ты чего не дома?
– Да я вот, – глотнул с душой, – уезжаю, нечего тут делать.
– А, – понял, – ну, счастливо.
Бутылки не стало, а прежнее – было.
– Меня однажды посадили ни за что, – болтал Глазик, – как будто виноват.
– Виноват, – и слушать не собирался Гоша.
– Так точно, – подорвался, – никак иначе. Но ты, начальник, – ни в чём. Никто не виноват, раз любит свою семью, и вообще – любит. Никто, если хочет, чтобы всё было правильно.
Жора не слушал. Закрыв глаза, он видел большое солнце, зелёную камуфляжную траву, красный полицейский сигнал, и что-то ещё видел, но запомнить не мог.
Жена уснула, не дождавшись. Калачиком на диване.
В телевизоре пели про счастье.
Бреус орал как потерпевший.
– Ну вот куда ты, вот куда?
Он старательно крошил мыло, наводил пену. Весь такой правильный – как-никак дневальный, да ещё накануне праздника. Комроты обещал, что будет им настоящий президент, заслужили вроде.
Одни возились с прожектором, вторые натягивали простынь. В каптёрке стоял телевизор, но в каптёрку нельзя даже в Новый год.
– Это вам не это, – сказал сержант Горбенко, – чего тут встали?
Разошлись по команде, рассыпались в горох и опять заступили на службу.
Рядовой Ципруш и рядовой Манвелян тащили ёлку, три метра над уровнем взлётки. Иголки уверенно сыпались, а сдача наряда катилась в дребеня.
– Это ещё откуда? Да вы вообще, что ли? – завывал уставший Бреус. – Я вам тут чего?
Манвелян виновато пожался, Ципруш махнул рукой, и только сержант Горбенко вступился.
– Шаг пореще! Я тебе иголки эти в жопу напихаю.
Бреус довольно рассмеялся – но сержант крикнул: «Хули лыбишься?», и жизнь пошла прежним солдатским строем.
Служили второй месяц. Ещё помнили запах гражданки, но уже свыклись с армейским «есть, так точно, никак нет». Каждый день – последний. Рота, подъём – рота, отбой; завтра будет завтра. Но сегодня всё было иначе. Ждали вечера, как приказа.
– Говорят, не будет отбоя.
– Кто говорит?
– И подъёма завтра не будет. Спи не хочу.
Опять крутились возле каптёрки. Там в шкафах – всё и сразу, невозможное и живое. В двадцатых числах пришло первое довольствие. С разрешения комроты затарились.
– Шире шаг, – громыхнул Горбенко, и на зависть жадно зашелестел обёрткой.
«С орехами», – подумал Ципруш.
«Птичье молоко», – представил Манвелян.
День сгущался вечером. Блестел центральный проход, звенели золотом гирлянды. По распорядку отправились на ужин. Опять давали рыбу хек; никто не притронулся. Ещё три часа. Ну ладно, четыре. С низкого кубанского неба валил скромный дождевой снег.
Капитан Калмыков торопился домой, и вот уже шаркал по чёрному асфальту, чтобы ворваться и разорваться, выпить и закусить, и обнять жену, конечно. А потом сказать – как есть, так и сказать. Всё равно придётся.
Десятой ротой он командовал третий год, и каждый раз в новогоднюю ночь оставался на дежурстве: холостой и добрый. Но теперь женился, забылся, и армейская располага заслуженно сменилась простым семейным бытом.
Стол он разобрал ещё утром. Прямо с порога услышал и запах горбуши, и лимонного сока, и жареных мясных чего-то там. Жена потянулась, он расплылся, и никакого праздника не нужно: вот оно, счастье, без повода и причин.
– Ты сегодня вовремя, – усмехнулась, а Калмыков уже доставал бокалы.
