Шампанское – рано, а водочки чуть-чуть можно. Согреться, разогреться, заговорить. Бахнул соточку, и сразу ещё. Хорошо-то как стало, господи.
Салатики, рулеты, маринованные огурцы – всё, как любит. Ходила туда и сюда, ещё в халате, вся в мыле, без причёски, но всё равно – боже мой. Тоже молчала. Расскажет сразу после – будет рад, хотели же, планировали. Она трогала живот и улыбалась, и думала: мальчик или девочка – да без разницы, лишь бы (на выдохе) – ага.
За окном стреляли. Цветное крошево вперемешку с темнотой, и звёзды – большие и глазастые – смотрели на эту красоту.
Приготовилась и вышла: платье в пол – новое. Брошку нацепила и серёжки – дарил и одаривал. Калмыков не охнул, сдержался, но расцвёл и обнял её крепко и легко одновременно, как может только любящий муж.
– Ты давай-давай, – кивала, – ешь, чего смотришь.
Он ел и выпивал, она тоже; фрукты и овощи, картошечки немного, с вином временила – может быть, сам догадается.
Вдвоём – хорошо, и дома – тоже. На пятой рюмке развезло. Краснющий, он откинулся на спинку дивана и запыхтел. В глазах – мишура, огни и песни. До курантов – целая вечность, а он – готов. Если пьяный, значит, не считается, как ни крути. Сел ближе, руку на талию, все дела. Лучше сейчас, чем потом: ожидание – хуже смерти.
– Такое дело, – сказал, – ты только не ругайся.
Калмыков посмотрел на неё. Кажется, всё поняла. Жену офицера не проведёшь.
– Только не говори, что опять, – и впрямь поняла.
– Да-да, это последний раз, но сейчас – прямо нужно, больше некому. На месяц всего или на два – как пойдёт. Но я постараюсь. Ну, нормально же всё, правда?
Встала и ушла, закрылась в комнате. Очередную командировку она могла, конечно, вынести – но чтобы так скоро? Только с одной справилась, а теперь другая. А если там чего, а у неё ребёнок, и вообще, разве можно так.
Он стоял возле двери и слушал. Приоткрыл; сказала – уходи. Вернулся на кухню, налил коньяка, лимон брызнул.
Приближался Новый год, а ничего не менялось. Никакого праздника, вечный нескончаемый долг.
Минут за сорок до – накинул бушлат, поправил шапку, и мокрый снег расцеловал его грубое капитанское лицо.
– Отставить радость, – рычал сержант Горбенко, – рано, ра-но!
По слогам и в точку.
– Ну одну конфеточку, ну товарищ сержант…
В центральном проходе выставили столы. Ленкомната опустела, в каптёрке больше ничего. Каждому по два мандарина, сержантам – четыре. Бутылки с газировкой в стройном ряду, сладости в пластиковых тарелках.
– Бреусу не наливать, – хохотали солдаты.
Ждали, и дождаться не могли. Горбенко обозначил: как появится – сразу сядем, а то сожрёте всё, как и не было. Президент не появлялся, хоть луч прожектора широко светил на белой стираной простыне.
Зато Калмыков появился.
– Здравия желаю, товарищ капитан! – протаранил дежурный по роте.
Товарищ капитан дёрнул головой. Горбенко подорвался и проследовал за ним в служебный кабинет.
Солдаты шептались и не решались. Мандарины смотрели на них спело и сочно. Команды не было, никого не было.
– Может, по одному хотя бы? – предложил Манвелян.
– Да хрен знает, – размышлял Ципруш.
Молчали, думали, боялись.
Сержант Горбенко, матерясь неслышно, вышел на взлётку и прогремел, как в последний раз:
– Десятая рота! Построение на центральном проходе! Форма одежды – пять. Рядовой Бреус, открыть оружейную комнату. Учебная тревога – нападение на штаб!
Вместо жестяных кружек зазвенели приклады, и тяжёлый топот заглушил сторонний шум.
На белом-белом экране появился президент. Он что-то говорил, но никто его не слышал.
Рядовой Ципруш получил из дома посылку. Он шёл уверенным командирским шагом по центральному проходу и почти торжественно нёс коробку, намертво обтянутую скотчем.
Накинулись без разрешения. Разорвали в клочья, достали всё, что можно и нельзя: дезодорант, варёную колбасу, зефир в шоколаде.
– Да подождите вы… – просил Ципруш, но ждать никто не собирался.
Делили поровну, ели быстро – чтобы не спалиться.
– А это чего? – не сразу понял Бреус, обнаружив на дне пачку презервативов.
Ципруш выхватил и спрятал в наружный карман хэбэшки. Весь красный и зелёный.
– Ты кого тут собрался? – хохотали солдаты. – Тебе зачем?
– Это брат, – оправдывался Ципруш, – шуточки за двести.
Колбаса и без хлеба улетела быстро – ничего не осталось от домашнего подгона за каких-то полчаса.
Дневальный дал команду строиться. Повылетали на взлётку, запах гражданской еды кинулся вслед.
Сержант Горбенко от нечего делать проверял внешний вид. Смотрел чистоту подшивы, черноту берцев.
– Кантик почему не бритый?
Рядовой Манвелян бросил виновато, что не успел. И плечами дёрнул, подтвердив собственную беспомощность.
– А пожрать ты успел? – накинулся Горбенко. – Колбаса где?
С сержантом не поделились, не вспомнили даже. Захавали, как суки, честное слово. А того не проведёшь – всевидящий и всезнающий. Настоящий, короче.
Наказать – святое дело. Форма одежды номер пять. Пять километров по лесополосе. Бежали строем, дышали через одного. Бреус отставал, Манвелян говорил, что сдохнет.
– До блевоты будем! – не шутил Горбенко. – Чтобы знали!
