– Щас, настроим аппарат и можно будет щёлкнуть. Вот это колесико слева – это выдержка, чем меньше цихра, тем дольше он фоторафирует, понял? Но сперва надо вот этот рычажок довести до упору и отпустить, вот так, – демонстрировал дед. – Так ты перемотаешь плёнку и можешь сымать новую фоторафию. – Тута вот диафрагма, – тыкал он длинным указательным пальцем, – чем меньше цифра, тем больше размытый фон получится. А вот это колесико – это фокус, – Мишка тут же вытаращил удивлённые глаза на деда. – Да не той фокус, шо в цирке, – смеялся дед, – фокус – значит резкость, ну чёткая получится фотокарточка. Это очень мочный фотоппарат, запомни это Мишка. – Дед приподнял с глаз очки и нацепил их на макушку, одним глазом посмотрел в видоискатель, покрутил колесики и нажал на пуск. Фотоаппарат издал приятный щелчок. – Ну, все, Мишка, сфоторафировали Тумана, тока бабке не говори, а то она ругаться будет, что я кадры на пса трачу. Она ж в искусстве ничё не понимает. А ты запоминай и учись. Слышь, внучок, когда я умру, он тебе достанется, – дед достал папиросу, прокрутил её между пальцев, та едва слышно зашуршала, дунул на неё с обеих сторон, поднёс спичку и затянулся.
– Эй вы, фотографы, идите йисть, – закричала в форточку бабушка.
– А шо там? – Спрашивал дед.
– Та какая разница шо, шо дам, то и будешь йисть. Ишь, ты. Шо йисть… Раз спрашуешь, значит не голодный, – кричала бабушка. – Борщ та галушки, шо йисть, ишь, перебирает.
– Борщ я люблю, и ты, Мишка, давай руки мыть и пошли, пока бабка ругаться не начала. На, тащи фотопарат в дом, ток под ноги смотри, не урони. Это твоё приданое, Мишка. А я докурю и тоже приду.
Мишка заскочил в дом, прошёл в комнату, где стоял комод, и аккуратно положил на него фотоаппарат, но уходить не собирался. Он вновь взял его в руки и посмотрел в стёклышко, но ничего, кроме черноты не увидел.
– Деда, – закричал испуганно Мишка, – он сломался, ничего не видно в стёклышко, – чуть не плача, кричал из дома Мишка и вытирал пот подолом старой футболки. – Фух, как же жарко.
– Ха-ха-ха, Мишка, да это же я объектив крышечкой закрыл, чтоб линзу не испортить, – крикнул в форточку дед. – А ну, ставляй на место его давай, ставляй, ставляй, – командовал дед, подходя к окну.
Мишка привстал на носочки и потянулся было положить фотоаппарат на комод, как тот выскользнул из рук…
Михаил Борисович проснулся весь в поту, в груди стучало, но на душе было так хорошо.
«Давно мне дед не снился, – думал он. Чуток прищурившись, пытался разглядеть который сейчас час. За окном уже светило солнце и очень пекло, проникая даже через светлые, но плотные шторы. – Ого, восьмой час. Вот это да. Давненько я так крепко не спал, ну, Биродзэ, ну молодец. Лёгонькое выписал. После такого себя не вспомнишь».
– Каштанка, ко мне, – и тут же раздалось цоканье. Собака лениво шла из спальни в кабинет к хозяину. Михаил Борисович лениво привстал с диванчика, взял фотоаппарат «Зенит», снял крышку с объектива, взвёл рычаг до упора, как учил его дед, нажал на пуск и вернул его на место в шкаф за стекло.
***
Иванович собирал разбросанные цветы по двору и ворчал;
– Ну, ну вот то, о чём я и говорил. Варвары… Мало того, что срезать правильно так и не научились, так ещё и убирать за собой не приучены.
– Да будет тебе, Иванович. Ты же знаешь, что мужик-то он хороший. Ну слегка заносчив. Но кто сейчас без характера? Тем более, он мужик видный. Да и вообще, он последнее время неважно выглядит, – защищала хозяина Екатерина Семёновна.
– Так чё ему мешает выглядеть лучше? Вон всё для этого есть. Пиши, когда удобно, спи скока хошь, а все несчастные. Мы вон всю жизнь пахали. Нам унывать некогда.
– Иваныч, прекрати возмущаться. Тебе-то что? Зарплату всегда вовремя платит, не хамит, да и ты разве не любимым делом занимаешься? Вон, глаза-то как горят, когда росточки твои принимаются, а когда цветы бутоны раскрывают, ты сам, как георгин, расцветаешь. Богатые тоже, как говорится, плачут. Да и вообще, мало ли что. Все мы люди. Может неприятности какие, или со здоровьем может чёт серьёзное, не дай бог, конечно. Я утром в дом зашла, а там… и ваза разбита, стёкла по всему дому валяются, шторы с петель сорваны, и вещи разбросаны по кабинету, но тут моя вина, конечно, память иногда того, шалит, вот я и забыла их там. И спать похоже, что он не ложился, кровать будто и не разобрана вовсе. А ещё уехал куда-то в такую рань, обычно ж спит ещё, а тут… Работал, может, всю ночь, да чего-то не получалось, вот и вырвались эмоции наружу. Ты словно молод не был.
– Так он уж и не молод, – бурчал садовник. – Пора бы уметь контролировать свои эмоции.
– Всё, Иваныч, будет тебе. По-моему, он сейчас опять к доктору ездит, а значит скоро всё наладится, – отвечала Екатерина Семёновна и вытряхивала вязаный белый плед.
Пока он открывал входные двери, по ту сторону лаяла Каштанка.
– Каштанка, тихо, свои. Тихо!
