Теперь, на шоссе, ему стало лучше, он устал, но расслабился. Брамптон подействовал на него как транквилизатор: все, связанное с работой, отошло на второй план. Дэниел сделал еще один глубокий вдох и подумал, что это запах навоза так его одурманил. Ему нужно было свернуть на магистраль М6, ведущую прямиком в Лондон, чтобы попасть домой засветло, но вместо этого он просто ехал с открытым окном, дышал запахом полей, рассматривал домишки у обочины и вспоминал места, где бывал в детстве.
Он оказался на шоссе А69 почти случайно, а потом увяз в густом потоке машин, и впереди уже маячил Ньюкасл. Дэниел не планировал никуда заезжать, но ему вдруг захотелось еще раз кое-что увидеть, кое-что сделать — именно в этот день.
В городе он проехал мимо университета и свернул на Джесмонд-роуд. Теперь он ехал намного медленнее, почти боясь достигнуть пункта назначения.
Когда он вышел из машины, солнце спряталось за облако. Он помнил, какой долгий ему предстоит путь, но все равно решил остаться и еще раз навестить мать.
Вход на кладбище представлял собой арку из красного песчаника — прямо материнская утроба, засосавшая его в свое нутро. Он знал, куда идти, юношей он уже шел по нужной дорожке, чтобы найти ее последнее пристанище.
Дэниела удивило, как быстро он отыскал ее надгробие. Белый мрамор выцвел и покрылся пятнами. Черная краска на буквах имени почти совсем облезла, и на расстоянии оно читалось как «Сэм Джеральд Хант» вместо «Саманта Джеральдина Хантер». Дэниел вздохнул, держа руки в карманах.
Это был простой крест с гравием у подножия, что снимало необходимость в цветах, уходе, сердечных признаниях.
Покачиваясь на пятках у могилы, Дэниел думал о словах, сказанных на прощании с Минни: «Предать. Тело. Земле. Земной. Прах. Пепел. Доверие. Милосердие». Он помнил, как стоял у этой могилы еще почти подростком и чувствовал боль оттого, что на дешевом мраморе не было написано его имени. Ему хотелось, чтобы там была фраза: «Любящей матери Дэниела Хантера». Была ли она ему любящей матерью? Любила ли она его вообще?
Он долго носил в себе гнев за ее смерть, но теперь отсутствие на надгробии собственного имени не трогало его. Он знал, что у него общая ДНК с костями, лежащими у его ног, но сами кости были ему больше не нужны.
И тогда он подумал о Минни, принесенной в жертву и развеянной по ветру. Воображение возвращало ему ее запах, колючую шероховатость кофты под его щекой и водянисто-голубые глаза. Теперь он будет гоняться за ее эфемерным образом, как за вечно неуловимым настоящим моментом. Долгие годы он сторонился ее, но теперь она ушла сама, и ее больше не было ни в старом доме, ни на ферме, ни в глазах собственной сестры. Минни исчезла с лица земли, не оставив после себя даже куска мрамора, который бы молчаливо вещал о ее кончине.
Дэниел не забыл, как плакал на этой могиле. Теперь же глаза его были сухи, руки в карманах. Вызвать образ Минни ему было легче, чем вспомнить родную мать, с которой он жил, когда был еще совсем маленьким. Потом еще несколько лет их встречи были горькими и краткими. Он убегал к ней, а его оттаскивали прочь.
Он остался с Минни. Это она шла с ним рука об руку, пока он был ребенком, подростком, юношей. Теперь, когда ее не стало, он чувствовал странный покой, но в то же время и одиночество, более глубокое, чем до известия о ее смерти. Именно этого он не мог постичь. Она была потеряна для него уже много лет, но только сейчас он ощутил эту утрату.
Ему подумалось, что скорбь нельзя измерить. И все же, стоя на кладбище, он оценивал потерю обеих своих матерей, и вечная разлука с Минни казалась ему тяжелее.
Возвращаясь в Лондон, Дэниел остановился на станции обслуживания в Доннингтон-парке. Он заправил машину, купил кофе и впервые за время отъезда проверил телефон.
Три пропущенных звонка с работы. Прихлебывая едва теплый кофе и дыша парами бензина, Дэниел позвонил Веронике. Он сидел в водительском кресле, оставив дверь открытой и слушая хриплый шепот автострады за спиной.
— У тебя все в порядке? Мы не могли до тебя дозвониться. Ты не поверишь… Кстати, ты же уехал на похороны, надеюсь, это не кто-то из близких?
Дэниел кашлянул:
— Нет… нет, а что случилось?
— Ты не брал трубку!
— Да, я… отключал телефон. Мне нужно было кое с чем разобраться…
— Дело Себастьяна Кролла — твое. Берешь?
— Как это? — не понял Дэниел.
— У Кеннета Кинга Кролла очень хорошие связи.
Дэниел потер челюсть. Он давно не брился, и ладонь заскребло щетиной.
— Это дело передали конторе «Макманн Уокерс», — продолжила Вероника, — но… хочешь верь, хочешь нет, Себастьян отказался с ними работать. Он закатил бурную истерику и заявил, что хочет в адвокаты только тебя!
— Но почему Себ отказался с ними работать, что они сделали?
