– Не «о чём», а «о ком» – о сестре.
– Сестре?.. А что – случилось что? – насторожилась хозяйка.
– Вы когда в последний раз виделись?
Дверь открылась, и к дверному косяку прислонился военный в фуражке, галифе, сапогах и в перетянутой широким ремнём гимнастёрке. Мужчина за столом перестал жевать, в глазах тёти отразился сгусток нервов.
– Что… с сестрой? – повторила она.
– Вы не ответили, когда в последний раз её видели.
– В день, когда мама уехала к папе, – подсказала Сати: тётя, казалось, потеряла дар речи.
– За это время были какие-нибудь известия?
– Письмо было, – отвечала Сати вместо тёти.
– О чём она писала?
– Что приедет с папой за вещами и мы уедем в город.
– Где это письмо?
– За зеркалом. Сейчас принесу, – и Сати буквально выпрыгнула из избушки.
Военный и гостья поспешили за нею. Сати открыла дверь – на табуретах в двух гробах лежали отец и мать в искусственных цветах.
«Ма-а-па-а», – прошептала она и рухнула наземь. Женщина вынула из белого халата пузырёк и поднесла его к носу Сати. Она задвигала головой, открыла глаза и молча поднялась. Врач пыталась помочь. Сати брезгливо отмахнулась и подошла к гробам, фотографируя, казалось, глазами…
Чёрная коса матери окантовывала лицо, разглаженное от припухлости. Иссиня-бледное, опухшее, оно было лицом измученной девочки, которая не понимала, за что её мучают… На лбу – огромный синяк… Под глазами – синие круги… На отце, строгом, красивом, сухощавом, каким он и был, – следов насилия не было. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад.
Звенящую тишину хотелось разорвать криком: «Мама, папа, расскажи-ите!..» Но мёртвым не ведома боль живой души, и дочерний крик застрял в груди. Вбежала тётя… застонала «ой», побледнела и повисла на Сати, что, казалось, превратилась в монумент.
По центральной усадьбе и первому отделению, что разделялись трассой, разлеталась печальная весть – к саманкам чеченцев стекались мавзолейно. Похоронами руководили люди в погонах, они и письмо унесли. По их версии, убийцы выследили супругов по дороге в совхоз. Мужа, якобы, застрелили за придирчивость к заключённым, а жена пострадала, как свидетель. Не было б её – живой бы осталась, а так – настрадалась, бедная: сердце не выдержало – разорвалось. Людям в шинелях Сати не верила: неполные три месяца были слишком малым сроком для ненависти с таким финалом. Чеченцы шушукались: «Человек чести, он горой стоял за справедливость. Не поладил с начальством – вот и убрали».
О существовании психолога в те времена не знали, а Сати он был нужен: ей шёл четырнадцатый год – возраст, уже не детский, но ещё и не юношеский. После похорон Сати затаилась. Через неделю тётя постучалась к ней – никто не открыл. Опасаясь за жизнь своей семьи и жизнь Сати, тётя не знала, где и у кого просить помощи. Сати не выходила на улицу, не ходила в школу. Что с нею, никто не знал.
Первым забил тревогу директор музыкальной школы – Иван Владимирович. Обеспокоенный пропуском занятий в конце учебного года, он решил вызвать в кабинет тётю вместе с племянницей. Тётя пришла одна. Узнав о происходящем, директор вызвал Артура и Мишу. Сати на стуки не реагировала. Чтобы проникнуть в домик, Артур предложил выставить из оконной рамы стекло.
Исхудавшая Сати лежала в беспамятстве. Пока Миша хлопотал о подводе, чтобы отвезти Сати в больницу, Иван Владимирович и Артур вынесли её во двор на тулуп. Тётя принесла кипятка. От нескольких глотков, что влили ей насильно, Сати, казалось, задохнулась и на минуту открыла глаза. Три недели, что пролежала она в больнице, Артур и Миша навещали её, чередуясь.
В конце учебного года за свидетельствами по общеобразовательной и музыкальной школе тётя пошла вместе с Сати. После приветствия и дежурного вопроса о здоровье Иван Владимирович заговорил о безжалостных уроках жизни: одних она ломает, других закаляет, но озлобляться, замыкаться и терять веру в людей нельзя.
– Люди не все подонки. Тебя, Сати, любят одноклассники, учителя, тётя.
Никому не веря и воспринимая всех враждебно, Сати молчала, но молчать детской психике не свойственно, и первое, что выкрикнула её израненная душа, было:
– Иван Владимирович, за-а что-о? За что?.. Почему?.. Тё-ётя!
– Не знаю, родная, – бросилась к ней тётя. – Для меня это такой же удар. Зачем отгораживаешься? Зачем заживо себя хоронишь? От этого только хуже тебе, мне и всем, кто тебя любит. Тебе жить теперь и за себя, и за папу с мамой! Доверься мне!
– Тётя-я! Тётя-я! – рыдала Сати.
– Поплачь, родная, это лучше, чем молчать.
Смешивая чеченские и русские слова, они одновременно и говорили, и плакали. Директор не выдержал – вышел из-за стола, обхватил их со спины экскаваторным ковшом, и обессиленные от слёз женщины приглушили плач.
– Тётя, я… – от слёзного удушья губы Сати вновь искривились, – прости.
– Тих-тих-тих, – по-отцовски прижал её директор. – Вам надо друг друга поддерживать. Тёте тоже нелегко.
– Не верю, что больше их нет, – прижалась к нему Сати.
– Они есть. И будут. В твоей и нашей памяти, – провёл он по её волосам. – А пока… надо учиться.
Глянув на него красными от слёз глазами, она кивнула.
