Хозяева позвонили в совхоз, и за телом Артура приехали родители. Хоронили его всем миром – чеченцы, немцы, русские. Сходились на том, что Артур стал жертвой искусственно взращенной неприязни к «дармоедам-чужакам» – чеченцам из стройбата.
Любовь, забота и внимание Артура были для Сати гарантом счастливой, наполненной смыслом жизни. По утрам в переполненных автобусах от его дыхания исчезали неудобства, грубости, давки. Эйфория взаимной страсти покрывала дымкой тумана мучительные воспоминания о смерти родителей, но эта эйфория – броня, что укрывала от невзгод, исчезла в одночасье, как и родители. Нелепо лишившись любви Артура, Сати в очередной раз переживала стресс.
К этому времени приехал на каникулы русоголовый Миша – надёжный друг детства, с которым она не виделась около года. Он вытянулся и встрече с отчим домом радовался, как радуется глотку воды жаждущий. Сати нуждалась в поддержке, и приезд Миши оказался, как нельзя кстати. Могилу Артура и её родителей они посещали, как правило, вместе. Однажды Сати, думая о чём-то своём, тихо призналась:
– Мы любили друг друга. Собирались пожениться.
– Для меня это было очевидно…
– Миш, за что жизнь так неласкова ко мне?
– Ко мне она тоже неласкова.
– Чем – неласкова? У тебя родители живы.
– Слава Богу, живы. А клеймо «потомок кулака»? А безотцовщина детства? А голод?
– Но я, Миш, на всём свете осталась одна, – проникновенно пожаловалась она.
– Сати, ты не замечала… меня… моих чувств, а я… я тоже тебя люблю. И домой рвался… тебя хотел увидеть.
– Меня-я?.. Любишь?..
– Тебя, Сати. И женился бы хоть сегодня.
– Женился бы… – усмехнулась она. – Ты хоть знаешь, что такое любовь? Я, Миш… беременна.
Он остановился и, будто впервые видел, прошёлся по ней глазами. Сати была такой, как и раньше, – может, даже чуть лучше. Протянул руку обнять – она отстранилась.
– Миша, у меня перед глазами постоянно Артур, здоровый, живой, красивый, любимый, – замолчала и спрятала глаза в носовой платок. – Наша любовь была короткой, но в ней было столько тепла, столько гармонии! – закончила она со слезами в голосе. – Вот он помешивает в кастрюле суп… вот мы, радостные и счастливые, спешим, держась за руки, к автобусу… впервые целуемся…
Он слушал, а перед глазами, как в немом кино, мелькали картинки… Хотел обрадовать, что ради неё прошёл отбор, что его преследовали её волосы, поворот головы, глаза… что мечтал о встрече…
– Знаешь, Сати, а ведь Артур жив. Молчаливый и незримый, он по-прежнему стоит между тобой и мной, но… моё предложение о замужестве остаётся в силе.
– Спасибо, Миша, но не могу я, – и решительно, будто пряталась, ускорила шаг. Ему о многом хотелось ей сказать, но они шли молча, боясь оскорбить память, боясь выглядеть наигранно и неестественно. У домика тёти остановились.
– Не обижайся, Сати. Можно, я буду приходить – на правах друга?
Она молча кивнула, толкнула дверь мазанки и скрылась.
«Да, жизнь в полоску. Сейчас она чёрная», – подумал он, сорвал травинку и зашагал, руками разрезая воздух. После столицы острее бросалось в глаза запустение. Всё располагало к воспоминаниям: поля, взгорки, школа, река. Навсегда ушло то, что было дорого, – детское братство. Он сел на старый велосипед и вырулил на дорогу в Абрамкино, где родился, где ошкуривал с одноклассником брёвна, где бегал босой по улице, где с бабушкой выискивал в снегу колоски. С обилием жёлтого песка, посёлок ветшал. Ветшала и процветавшая когда-то ферма. Река обмелела. Избушки, казалось, спали. Редкие встречные радостно узнавали, но жаловались, что деревня пустеет: люди умирают, новые не приезжают.
Вечерело. Он отправился к бабе Дусе, бывшей соседке. Она полезла в погреб, достала кусок сала и за считанные минуты приготовила деревенскую яичницу с луком и укропом. Поставила на стол бутылочку с самогоном и уселась рядом.
– Увидела тебя, Мишутка, и жить захотелось. Я, вроде, как помолодела – вернулась в годы, когда ты маленький был. Вишь, Бог обделил меня, мужа не дал, – суетилась, жалуясь, баба Дуся. – Вы были моей семьёй, да поразъехались, и осталась я одна. Редко кто заходит, не нужна стала. Люди уезжают в большой свет— деревня пустеет. Оставайся с ночевой, сынок, – предложила под конец она, – или невеста ждёт?..
– Нет, баб Дусь, не ждёт. Но я люблю её. С детства люблю.
– Любишь?.. Може, расскажешь, Мишенька?.. – загорелась баба Дуся. – Поделишься, сердце облегчишь.
И Миша рассказал о неразлучной тройке, о трагедии в семье Сати, о том, что за год жизни в Москве ни одна девчонка не легла ему на душу, что из двух парней она выбрала другого, но он нелепо погиб, и Сати осталась беременной.
Слушала баба Дуся вначале весело, затем загрустила, а вскоре и вовсе глаза спрятала. Миша замолчал. Ходики беспристрастно оттикивали в тишине жизнь, её непредсказуемость. Баба Дуся вздохнула, поднялась, обняла гостя, потрепала его по спине.
– Девчонку жалко: в пути, что называется «жизнь», ей выпало много в самом начале, а сколь ещё выпадет – у-у-у?!.. Не обижай её. Всё у тебя наладится. Не горюй, Мишутка.
