– Нет такого имени у немцев!
– Есть, – смеялся он. – Поищите и найдёте.
В 2010 г он получил письмо от сына. В возрасте 37 лет Рома вернулся на родину, но это была уже совсем другая страна. Сегодня он живёт в Москве.
Последние 12 лет Гелик одиноко прожил в Берлине.
Голда вышла замуж за ссыльного латыша, тоже шахтёра. После его реабилитации они жили в рижском домике родителей. В пригороде Киева с бухгалтером-евреем прожила свою жизнь Зельда. Дочь её и Гелика, Рената, вышла замуж за украинского еврея и в перестроечные годы уехала с ним в Тель-Авив. Там они и живут.
Людей плющат не столько проблемы личные, сколько проблемы страны, что загоняет себя то в тиски политических катаклизмов, то в грязное «мурло» капитализма, то в тиски идеологической проституции «светлого» социализма, что блудным сыном снова бросается в объятия «мурла» – «одемократившегося». Жернова и тиски переменчивого, колеблющегося Мира уродуют, перемалывают, прессуют жизнь и судьбы простых людей, что во все времена являлись винтиками в руках сильных Мира сего.
Что должно произойти, чтобы это прекратилось?..
Жизнь Сергея не заладилась с рождения – во всяком случае, с момента, как себя помнил, – но этот день, он чувствовал, в его жизни особенный и самый счастливый: аттестат о среднем образовании на руках, институт осилит, 25 – возраст, когда жизнь вся ещё впереди. А пока – с одноклассниками он безбашенно расхаживал по центральной улице, громко затягивал и почти сразу же обрывал популярные песни. Прохожие шарахались – подальше от развязной компании.
– Куда топаем, Серый? – спросил Анатолий.
– Куда глаза глядят, – отмахнулся он.
И впал в ступор: навстречу шла миниатюрная, ладно скроенная, сине-голубая девушка. Сине-голубое платье в крупном рисунке сидело на ней, как влитое. Чёрный пушистый волос до плеч; тёмные большие глаза, каких ещё не встречал; узкая юбчонка чуть выше колен; полудлинный рукав… – манеке-енщица!
Она шла торопким шагом, не глядя по сторонам.
– Девушка, мы где-то встречались, – встал он на её пути.
Бегло взглянув, она равнодушно бросила: «Вы ошиблись», толкнула дверь клуба Меланжевого комбината и скрылась.
– Парни, зайдём? – оглянулся он и шагнул внутрь.
Солидная тётя у двери поднялась со стула и сурово поинтересовалась, что «молодёжи надо – уж шибко шумные».
– Понимаете, мамаша, я год отбухал в колонии общего режима. Сегодня вышел, празднуем. А в клубе что – танцы?
– Во-она – в коло-онии… Не-е, танцы через час. В парке. На открытой площадке. А щас буде лекция. Вам бы послухать: «Нравственный облик советской молодёжи».
– А лекционит девушка?
– Она-а. Токо шо прошла. В институте преподае.
– О-о!.. Парни, я на лекцию. Кто ещё?
Одноклассники его поддержали – вошли в зрительный зал. Облюбовали ряд в партере со стульями в красном плюше. Народу немного. Сине-голубая девушка вышла к трибуне, и Сергей решил, что она ещё красивей. Оказалось, на ней не платье, а сатиновый костюмчик под «гжель». На чуть приталенной блузке с Y-образным вырезом свисал однотонный синий крепдешиновый шарфик. Глядя на неё, трудно было сосредоточиться, и он опустил голову.
Голос убедительный, однако выражения «идейно-нравственная и классовая закалка молодежи», «страдать вещизмом», «жажда к обогащению» действовали, как красная тряпка. Парни не выдержали – вышли. Он остался, но сидел взвинченный. «Несёт банальную чепуху, – думал он, слушая детский голос, которому изо всех сил старались придать интонацию убеждённого в своей правоте человека. – Оно и ежу понятно, что воспитание молодёжи важная задача. А поёт, должно быть, хорошо».
Каждый новый тезис отстукивал в нём казённым молотком. Сергей раздражался, будто давился… Как можно «страдать вещизмом», если эти «вещизмы» негде и не на что купить? Память воскресила забытый рассказ раскулаченной бабушки. Её с детьми от голода спасли элементарные «вещизмы»: блузка, юбка, платок. Она меняла их на картошку, морковку, соль.
«А что плохого, что хочется красивой одежды и комфорта? Это необходимость, а не «жажда к обогащению»! – спорил мысленно он. – И воспитывает не коммунистическая партия, а родители и просто хорошие люди».
В конце девушка спросила, есть ли вопросы. Вопросы были, но задавать их он не стал: раздражительность могла лишь навредить. Поддержал хлипкие аплодисменты. Люди покидали зал и выходили в фойе, а он всё стоял и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Вошла тётя, что встретила их у входа, выключила свет, и он вышел на крыльцо, где курили парни.
– Ну што, идейный и нравственный? – съязвил Анатолий.
– Што, што… Идейный и нравственный горит идеями и нравственностью, – в тон ему подыграл Сергей, но тут же переключился на серьёзный тон: кузьмить мы все горазды.
Издалека донеслись звуки музыки, и Анатолий взмахнул, как скомандовал:
– Айда на танцплощадку, может, девчонок подцепим!
