Мысли о любовнице преследовали его, как наваждение. Он обрывал их усилиями воли, однако после рабочего дня машина мчала его к Анне – той, с которой становился молодым и сексуальным. В конце концов, он набрался мужества, усадил против себя после утреннего завтрака жену, что по привычке мыла и скребла на кухне, выдержал паузу и придал голосу доверительный тон:
– Тося, ты хорошая мать, хорошая жена. Я ценю и уважаю тебя, но, прости, ничего не могу с собой поделать, полюбил я – ухожу… С собой возьму только машину и кое-что из одежды. И тебе, и детям буду помогать, если возникнет необходимость. Мой телефон ты знаешь, – встал, вышел с камнем на душе, сел в машину и на максимальной скорости выехал со двора.
Тося продолжала сидеть – от удара в спину не было сил подняться. «Ловелас, старый ловелас», – мысленно обругала она его вдогонку, понимая, что это её, бабий, конец: впереди маячила пустота. В последнее время у них редко случалась близость, но он был рядом – его присутствие наполняло жизнь смыслом. Для него убирался дом, для него готовилась еда, для него оставалась она опрятной и чистой, для него продолжала много читать, так как в гостях, когда речь заходила о русской и зарубежной классике, он адресовал всех к её эрудиции и компетенции: «Надо спросить Тосю», «Моя Тося знает». И она поддерживала этот статус начитанной дамы – не столько для себя, сколько для него.
Тося поднялась, не зная, что делать и как жить дальше. Зачем ей этот дом? Для кого его содержать? Жить для себя она не умела. Фокусом света и смысла в её жизни всегда оставался муж; дети и внуки в этом фокусе были явлением переменным. Тося потеряла аппетит, слоняясь по дому, как робот, но время, известно, лучший лекарь.
Приходя мало-помалу в себя, она училась жить без него, как учатся жить без любви после смерти родного и близкого человека. Жизнь входила в новую фазу, какой она ещё не знала, – «фазу осмысления». Год страданий укрепил её дух, подвёл итог всей жизни. В молодые годы, когда жизнь кажется вечной, хочется одного – любви; всё остальное кажется второстепенным. Жизненные фазы: материнство-отцовство, удачи-неудачи – для молодых космос, в котором они не бывали.
О том, что жизнь с рождения запрограммирована на периоды, в молодости не думают. И это правильно: периоды – удел стариков.
Фраза «жизнь – не только удовольствия» для стариков банальна, как библия, потому как они уже всё испытали: взлёты, падения и даже невесомость. Они знают, что в голод – один смысл жизни, в болезни – другой, в войну – третий. Познав и пережив многое, старики просветляются – становятся безгрешными. Такими и уходят. А иначе и рая бы не было; рай младенцев Тося объясняла безгрешием с рождения. Рождение и смерть – это таинство одиночества, но, отправляя людей на тропу жизни, Бог запрограммировал им тропу непросветлённых. Рассуждая так, или приблизительно так, она себя успокаивала.
Главный смысл жизни – продолжение рода – она выполнила. На новом этапе её смысл сводился к простой истине: не быть обузой детям, то есть быть здоровой телом и духом. Что ж, она начнёт путешествовать, больше бывать на природе, займётся здоровьем – тем, на что никогда не оставалось времени. И проживёт эту фазу достойно до поры, пока не получит знак свыше; знак, что путь просветления пройден и она входит в последнее таинство одиночества, – дорогу смерти.
Интересоваться здоровьем бывшего мужа было для неё так же естественно, как интересоваться здоровьем родственника. Если бы ей раньше сказали, что такое возможно, она бы посмеялась, а, может, и в глаза плюнула. Раньше без Ваниных рук, ног и даже храпа тело теряло силу, тепло, защиту. Без него она не засыпала, как не засыпала без тёплого одеяла. «Вы давно с отцом встречались?» – спрашивала она детей и пеняла им, что они не находят для него времени.
Десять лет уже. Без него. Она научилась спать, есть, ездить к морю, посещать выставки и вечера, выращивать летом овощи. Уверовав в то, что «просветляется», вела, тем не менее, активный образ жизни.
Однажды отправилась в больницу проведать приятельницу, страдавшей гипертонией, – соседка по палате страдала тем же. Рассказывая, как две недели отдыхала у моря и как к ней клеился один старик из Томска, Тося в сценках представляла то себя, то воздыхателя, и палата временами взрывалась от смеха. Эта весёлая безудержность насторожила медицинскую сестру; она вошла отругать их – им-де покой нужен, но, измерив давление, успокоилась: «Положительные эмоции – таблетки от болезней». При расставании больные женщины изъявили желание проводить Тосю этажом ниже. В весёлом настроении шли они по коридору, и вдруг больной, которого провозили мимо, выдохнул:
– То-ося!
Она взглянула и – застыла: муж! Похудевший и почерневший, он мало напоминал того Ивана, которого она знала, любила, помнила. Перед нею лежал старый, беспомощный, беззащитный человек.
– Ва-аня, ты-ы? – пришла она, наконец, в себя. – Что случилось?
Санитар сообщил, что больного везёт на операцию.
– Какую? – пошла она рядом с кроватью.
– Позвоночник, – слабо уточнил Иван.
