– Можно тебя навещать?
– Конечно. Надеюсь, жив останусь.
– А твою… Её не впустили?
– Мы разбежались. Уже давно.
Тося хотела уколоть, что молодым-де старые да больные не нужны, но промолчала. В душе боролись обида, жалость и любовь – ангел молодости и надежд. Победило, к счастью, последнее – вспомнила, как вдвоём разъезжали они по Сибири, Испании, Чехии, как была она счастлива от его заинтересованного взгляда и энергетики, под крылом которой жизнь была содержательной, спокойной, защищенной, и сказала банальное:
– Всё будет хорошо. Бог даст – поправишься.
За два месяца он пережил две сложнейшие операции. И всякий раз, когда приходил в себя, рядом была она, его Тося. Приходили дети, внуки. Слушая их рассказы о личных и вселенских проблемах, он обретал утраченное было ощущение семьи и востребованности, испытывал радость, что его воспринимают своим, родным и близким, – тем, с кем делят тревоги, планы, радости. По утрам он ждал её и, когда в дверях палаты появлялась она, его взгляд загорался по-молодому.
– Ну что, прогуляемся? – спрашивала Тося и, не дожидаясь ответа, отправлялась за креслом. Он сползал в него, и она везла его в парк. Там с её помощью поднимался, и они медленно начинали своё шествие по аллеям. Держась за спинку кресла, он катил его – она шла рядом, всё о чём-то рассказывая и следя, чтобы он не споткнулся. Со стороны казалось, что встретились друзья, которые давно не виделись.
После выписки он коротко спросил: «Мне можно домой?»
– Ну, разумеется, Ловелас, – улыбнулась она.
Когда открылась дверь и он попал в плен родных, знакомых стен, на глаза его навернулись слёзы. Скосив взгляд в его сторону, Тося достала из кармана носовой платок и, вытирая ему, как ребёнку, глаза, сказала проникновенно и просто:
– Не надо.
– Тося, поверь, я никогда не любил тебя так, как люблю сейчас. Мужики, мы все проходим через предательство. Сейчас я способен чувствовать любовь не только низом живота, но и сердцем, а это гораздо важнее. Прости, если можешь.
Когда дети, внуки или знакомые интересовались, какие годы были у них самыми счастливыми, они улыбались друг другу, и он признавался:
– Последние четверь века, что прожили вместе.
Тёплые дни «бабьего лета» на Алтае – лучшее время года: пора кровососущих мошек и комаров прошла, хрустально чистый воздух звенит, солнце греет ещё по-летнему. Земля насытилась влагой; поля – теплом; огороды – людской заботой и лаской. Всё дышит сытостью и истомой, однако тяжёлая послевоенная пора ещё ощущается. На пятки наступают разруха, голод, нищета, разбои, воровство и подозрительность – суровые нравы сурового времени.
Сосед собирался утром увезти на станцию свою дочь, что каждый месяц приезжала из города за продуктами, и мать Веры уговорила соседа «прихватить» ещё и Веру с детьми. Клади набралось много, но на подводу уложили все узлы. С вечера Вера вымыла дождевой водой голову, искупала в корыте сыновей четырёх и двух лет, ранним утром встала, причесала волнистые, короткие до плеч волосы, разбудила малышей, принарядила их во всё лучшее. Глядя на обилие узлов, сосед удивился:
– И как усё до вагона дотащишь? Поезд ждать ня буде: за минуту и добяжать надо, и у вагон вскарабкаться.
– Свет не без добрых людей, помогут, – отозвалась миниатюрная, похожая на девочку-подростка Вера: 25 лет и дети не делали её взрослее.
– Так у кажного свой груз, а у табе ж не то ко узлы – детки ишшо. Их жа на руки узять надо, шоб ня потярялись.
– Помоги ей, Матвеюшка, – попросила мать, – я «бутылочкой» рассчитаюсь, как приедешь.
– Бог даст, помогу.
Вокзал – новый, красивый, с двумя залами ожидания по обе стороны от входа. В каждом зале – аркообразная дверь. Народу много и все с узлами – всё больше льняными мешками. Мама нашила Вере мешочков, чтоб под силу было поднять: три – с картошкой, один со свёклой-морковью, один с мукой, с луком-чесноком, ведро яиц и сумка с одеждой для детей да едой на дорогу.
В один из залов занесли все Верины узлы. Она усадила малышей на колени и стала ждать, когда сосед занесёт вещи дочери: со знакомыми как-то надёжней. Двери беспрестанно открывались и закрывались, но сосед не появлялся – определил дочь в другой зал. Зал, в котором находилась Вера, гудел пчелиным роем, и она вдруг кожей почувствовала, как этот монотонный гул начал приглушаться. Тишина воцарялась сама собою, без всякой команды, и в полной почти тишине пронёсся шёпоток: «Леньковская шпана во главе с… идёт сюда». Была названа фамилия, но Вера её не расслышала.
Народ рванул во второй зал, и в опустевшем не осталось никого, кроме неё, – узлы стояли в ногах и за спиной. Дверь открылась, шум разбойной ватаги наполнил зал, и Вера в тревоге притянула к себе детей.
– Да мы, оказывается, не только красивые, но ещё и храбрые! – крикнул главарь, направляясь к ней. Тем из его команды, кто кинулся ко второму залу, резко скомандовал:
– Всем оставаться здесь!
