Иван Романович не прочь был в свободное время на ночной вахте побеседовать «за жизнь». Я, конечно, по сравнению с ним был, можно сказать, пацаном. Но он, как настоящий моряк, держал дистанцию, поскольку я был его вахтенным начальником, называл меня только по имени-отчеству. И только, если мы были на мостике вдвоем, мог позволить себе назвать меня на «ты», но все равно по отчеству.
Меня, как военного человека, очень интересовало, что происходило в Белоруссии во время войны. Как-то неосторожно попросил Ивана рассказать что он помнит.
Ваня рассказал. Когда началась война ему было 11 лет, жили семьей в деревне. Немцы пришли в их места очень быстро. Вся деревня до одного человека погрузилась на телеги, забрали с собой что смогли: детей, коров, инструмент, продукты – и ушли в лес партизанить. Леса там огромные и труднопроходимые. У немцев просто не хватало людей, чтобы контролировать всю эту местность.
Всю войну воевали. Сначала самостоятельно, каждая деревня образовала в лесу свой отряд. К 43-му году появилось общее руководство. Немцы ничего не могли сделать. Жили партизаны в лесу впроголодь, питались чем Бог пошлет, но воевали.
А в конце 44-го года их отряд получил приказ разгромить железнодорожную станцию. Мужики и кое-кто из женщин погрузились на подводы и поехали по лесу за несколько десятков километров выполнять приказ. Станцию разгромили полностью, но мужики почти все погибли. Через несколько дней оставшиеся в живых привезли на телегах тела всех погибших. Деревня осталась без мужиков.
Я спросил Ивана: «А отец твой?» – «Убили».
Тут он стал тереть незаметно глаза, достал сигареты из кармана – «Пойду покурю», вышел на крыло мостика. Стоял курил в темноте, долго не заходил в рубку.
Больше я таких вопросов не задавал.
Второй мой матрос, Саша, был высоким черноволосым и довольно красивым парнем. Несмотря на сухощавое сложение, физически был очень сильным. Саша тоже в детстве хлебнул войны по полной программе. На эту тему он отказывался разговаривать.
Да и не только на эту тему. По большей части он все делал молча. За вахту кроме «Добрый вечер» и «Спокойной ночи» от него редко что можно было услышать. Но, в то же время, все, что положено делать вахтенному матросу он четко выполнял молча, не дожидаясь команды. Я знал эту его особенность, с разговорами не лез, и меня такой молчаливый матрос вполне устраивал. Ваня Савчук однажды сказал мне, что Саша сам попросился у старпома остаться на моей вахте, потому, что я не пытаюсь с ним на вахте беседовать.
Но однажды произошло невероятное: Саша произнес целых три слова подряд. Дело было так.
По понедельникам, кажется, первый помощник проводил в столовой команды с рядовым составом политзанятия. И вот на одном из таких занятий он, доведённый до отчаяния Сашиным молчанием, возмущенно говорит матросу: «Что вы все сидите и молчите, Александр? Мы ведь обсуждаем решения судьбоносного майского пленума ЦК КПСС! Я вот с вами уже полтора года плаваю, а даже ни разу не слышал вашего голоса!».
Тут Саша не спеша поднимает голову, несколько секунд мрачно и внимательно смотрит на первого помощника, затем в полной тишине произносит: «И не услышите!».
*****
На рейде Монреаля стали на якорь посреди реки, и тут начались те самые неприятности, которые в конце концов привели нас в Читтагонг.
Не знаю по какой причине, но половину груза (17 000 тонн пищевой пшеницы из США) мы должны были погрузить в Монреале, а вторую половину (кормовую канадскую пшеницу) следовало добрать на обратном пути в Три-Риверсе. Это порт на этой же реке Святого Лаврентия.
В Монреале на борт судна прибыла американская зерновая инспекция. Два веселых таких американца. Спустились они в вычищенные нашими мозолистыми руками и политые нашим потом танки, бегло их осмотрели и весело так объявили, что они их под погрузку не принимают. Надо мыть химией.
Вообще-то этого следовало ожидать. Какой американец откажется добровольно от сорока тысяч долларов? Плевать им, что мы горбатились там на жаре целый месяц.
Известие это как громом поразило нашего капитана. В кают-компании за обедом стояла траурная тишина. Иван Петрович сидел во главе стола мрачнее тучи, тупо мешал ложкой в тарелке с флотскими щами.
Можно понять человека: заставил моряков не щадя своего здоровья в адских условиях вручную выбирать остатки нефти, пообещал заплатить что-то за эту работу. Даже уже подтверждение пришло из пароходства на выплату премий экипажу. Отрапортовали начальству, что героическим трудом мы сэкономили Родине 42 тысячи проклятых американских долларов. И тут такой облом! И 42 тысячи придется платить, и моряки работали даром. А что руководству пароходства докладывать? Вообще непонятно! Месяц потеряли на мытье танков, а теперь опять неизвестно сколько их мыть. За это капитана могут и с должности снять.
Сидят офицеры за столом, аппетит пропал. Каждый думает свою думу.
И тут я совершил необдуманный поступок, который вскоре привел к тяжким последствиям, забросил нас в Читтагонг и даже дальше.
