– Как тебья зовют? – с тяжелым акцентом спросил строгий дядька в белом комбинезоне и белой марлевой маске.
– Ниса, – вжавшись в холодный стул, ответила она.
– Как? – уточнил дядька, заполняя клетки белого листа нарисованными крючками и петельками.
– Ниса.
– Насиональноть?
– Французская! – радостно выпалила Ниса, ожидая скорого появления мамы с папой.
– Почьему француз? Татар? Ты татар? Татар-ка? – изгибая язык во рту в непривычных позициях, продолжал каверкать буквы врач.
– Моя мамулечка – татарка! А я как папа – француженка! – кокетливо почесав бритую голову, объяснила Ниса.
– Йа! Да, поньятно, – сухо констатировал дядька.
Он вышел и вернулся с белой железной коробочкой. В ней что-то весело позвякивало. Ниса мечтала, как доктор ей сейчас проверит сердце и услышит в нем французский марш, гордый и воинственный, и поймет: она – француженка! Как папа!
– Садись в кресльио и закрой глиаса, – приказал дядька.
Ниса забралась в белое чудовище с ремнями и рогами, торчащими отовсюду. Доктор пристегнул ее покрепче, достал из кармана халата плотные беруши и заткнул крупные оттопыренные немецкие уши… Сверху он бережно прикрыл их смешными пушистыми наушниками.
Нисе проткнули обе барабанные перепонки. Взяли пункции мозга – головного и спинного. Забрали полтора литра крови и положили в морге на каталку корчиться и умирать. Бог послал ей длительную кому – мозг сильно повредили, задели мозжечок и еще какие-то важные центры. Существенно пострадала память и соматическая нервная система. К счастью, Ниса ничего не запомнила, начиная с момента проникновения острого инструмента в слуховой проход. Яростная боль милостью защитных механизмов организма навсегда осталась за гранью сознания…
– Эээй, Галька, шевели копытами-та, а то завтра будешь у меня весь день опять Старой сукой вместо Гали.
Тычок ботинком в спину вывел Нису из состояния наблюдения за собой сверху. Она часто выходила из своего тела, взлетала, как голубь, и поглядывала сверху на двуногих бескрылых птиц в шапках.
Самое сладкое время приходило вместе с ночью. Пристроившись в теплом подвале на трубе, подруга поила Нису настоящим чифирем! Это случалось далеко не каждый день, и даже не каждый месяц, но если уж… То это был настоящий праздник!
Взбодрившись черной густой жижей, почувствовав знакомые сбои ритма в сердце, подруга завела песню.
– Ксюш, Ксюш, ксюююшааааа, юпачка из плюююююшааа, рууууусая косаааааааа… – воплощая дергающимися плечами цыганочку, выла тетка в плаще.
– Нииииисссс, нисссссс… – вдруг тихо зашамкала сегодняшняя Галя, не меньше взбодрив свои замшелые извилины чайной горечью.
– Чо ты там? Не слышу? Чо-чо? – заинтересовалась потугами глухого чучела, радостно хохоча, соратница по бездомности.
– Ниииису ти ба, – отчаянно старалась выразить мысль Галя.
– Ха-ха! Точняк, Галька! Не судьба! Не судьба нам с тобой. В теплой постельке помереть да в чепчиках с бантиками-та в гроб лечь – не судьбааааа. Стерва она, судьба эта гребаная, – орала подруга, крутя головой и бедрами, – О, ништяк! Будешь ты у меня завтра не Галя, а Несудьба! Это будет твое имя на неделю! Хошь на неделю, а? Несудьба ты моя горбатая! Ха-ха-ха!!!
– Ниса Тьбаааа, – беззубо тянула буквы Ниса, силясь улыбнуться своим нервно подергивающимся ртом. Она говорила, что ее зовут Ниса. Что она из знатного рода Дюбуа, что она француженка, как папа, и что она могла бы сейчас быть вместе с родителями на небесах. За что-то ее наказал Бог – заставил жить калекой, спать на трубе в подвале и есть тухлые отбросы с помойки. И все равно она счастлива, что она Ниса Дюбуа! И что она целую неделю будет почти самой собой, отзываясь на кличку Несудьба.
Мария Сергеевна Кочетова была женщиной одинокой, но это одиночество сказывалось на ее характере вполне благотворно. Соседки то и дело перешептывались, проходя по лестнице мимо ее черной стальной двери, мол безмужняя, мол дева старая, мол неуживчивая и заносчивая, мол судьба трудная. "А чего трудного?" – удивлялась про себя Мария Сергеевна, – "Забот никаких, нервы в спокойствии, сама себе всю жизнь хозяйка. Вон как горе мыкают многодетные да разведенные разные, вдовы да брошенные взрослыми детками старушки. А я сиротой болезненной не была никогда и не буду. Фигуру сохранила, здоровье – в свои шестьдесят могу на шестой этаж подняться пешком, да еще с сумками".
Прожив всю жизнь в одном и том же городе, в одной и той же квартире, проработав сорок лет в одной и той же библиотеке рядом с домом, Мария Сергеевна законсервировалась в узком уютном мирке спокойного и светлого одиночества. Она искренне не понимала страдающих от него людей. В одиночестве было сосредоточено ее счастье и смысл бытия.
