— Ах, Сэмпсон, как я несчастен! Послушайте, я тут играю в карты и пью вино, но только для того, чтобы рассеяться. Признаюсь вам, что в Каслвуде между некой особой и мной что-то произошло.
Капеллан присвистнул над рюмкой бордо,
— И от этого-то я и несчастен. Понимаете, если джентльмен дал слово, то, значит, он его дал и должен сдержать. Понимаете, я думал, что люблю ее, — да, и люблю очень сильно, потому что она милая, добрая, нежная и, кроме того, хорошенькая — настоящая красавица, но ведь вам известна разница в нашем возрасте, Сэмпсон. Подумайте, какая между нами разница в возрасте, Сэмпсон! Она не моложе моей матери!
— Которая вам этого никогда не простит.
— Я не позволю вмешиваться в мои дела! Ни госпоже Эсмонд, ни кому бы то ни было еще! — воскликнул Гарри. — Но понимаете, Сэмпсон, она, правда, немолода и... О, черт возьми! Зачем только тетушка сказала мне это!
— Но что?
— То, чего я не могу открыть никому, то, что причиняет мне невыносимые муки!
— Но не про... не про... — Капеллан припомнил интрижку ее милости с французским учителем танцев и кое-какие другие историйки, бросавшие некоторую тень на ее репутацию, но вовремя умолк. Выть может, он выпил слишком мало и вино еще не успело расположить его к полной откровенности, а может быть, слишком много, я минута душевного благородства осталась уже позади.
— Да-да! Они все фальшивые — все до одного! — возопил Гарри.
— Силы небесные, о чем это вы? — осведомился его друг.
— Вот о чем, сударь, вот о чем! — ответил Гарри, выбивая дробь на своих белоснежных зубах. — Я не знал этого, когда делал ей предложение. Клянусь, не знал! Как это ужасно, как ужасно! Сколько мучительных ночей провел я из-за этого, Сэмпсон. У моего милого дедушки были вставные челюсти — их ему изготовил один француз в Чарлстоне, — и мы подглядывали, как они скалились в стакане с водой, а когда он их вынимал изо рта, щеки у него сразу западали... Мне и в голову не приходило, что у нее тоже...
— Но что, сэр? — снова спросил капеллан.
— Черт побери, сударь! Разве вы не понимаете, что я говорю о зубах? сказал Гарри, стуча по столу.
— Но ведь их таких только два.
— А вам откуда это известно, сударь, черт побери? — в ярости осведомился молодой человек.
— Я... от ее горничной. Ей выбило два зуба камнем, который, кроме того, немного рассек губу, и их пришлось заменить.
— Ах, Сэмпсон! Неужели вы хотите сказать что они не все поддельные? воскликнул юноша.
— Всего два, сэр. Во всяком случае, так говорила Пегги, а она выболтала бы всю подноготную и об остальных тридцати — они такие же настоящие, как ваши собственные зубы, а у вас зубы прекрасные.
— А ее волосы, Сэмпсон, они тоже настоящие? — спросил молодой джентльмен,
— Они изумительны — это я могу подтвердить хоть под присягой. Ее милость может сидеть на них, а фигура у нее великолепна, казна белее снега, а сердце — добрейшее в мире, и я знаю.... то есть, я убежден, что оно полно вами, мистер Уорингтон.
— Ах, Сэмпсон! Пусть небо, пусть небо благословит вас! Какую тяжесть вы сняли с моей души этими... этими... ну, неважно! Ах, Сэм! Как счастлив... то есть... нет-нет, как я несчастлив! Она не моложе госпожи Эсмонд — черт побери, это так! Она не моложе моей матери! Неужели человек должен жениться на женщине, которая не моложе его матери? Это уж слишком, черт возьми! Да, слишком! — И тут, как ни прискорбно, Гарри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр из Каслвуда в Виргинии, вдруг расплакался. Видите ли, блаженная черта была пройдена уже несколько рюмок тому назад.
— Так, значит, вы не хотите жениться на ней? — спросил капеллан.
— А вам-то что до этого, сударь? Я дал ей слово, а у Эсмонда — у виргинского Эсмонда, заметьте, мистер... как бишь вас?.. Сэмпсон... кроме его слова, нет ничего.
Мысль была, безусловно, благородной, но выразил ее Гарри несколько заплетающимся языком.
— Заметьте, я сказал "виргинский Эсмонд", — продолжал бедняга Гарри, назидательно поднимая палец. — Я не говорю о здешней младшей ветви. Я не говорю о Уилле, который надул меня с лошадью, — я ему переломаю все кости. Леди Мария тут ни при чем... да благословит ее бог! И да благословит бог вас, Сэмпсон! Вы заслуживаете, чтобы вас сделали епископом, старина!
— Я полагаю, вы обменивались письмами? — спросил Сэмпсон.
— Письмами! Черт возьми, она только и делает, что пишет мне письма. Чуть отведет меня в оконную нишу, и уже засовывает письмо мне за манжету. Письма — насмешили просто! Вот они, письма! — И юноша бросил на стол бумажник с пачкой эпистол бедняжки Марии.
— Да, это письма, ничего не скажешь! Целая почтовая сумка! — заметил капеллан.
— Но тот, кто посмеет коснуться их... будет убит... на месте! — возопил Гарри, встал со стула и, пошатываясь, побрел за своей шпагой.
