— Но я тут ни при чем, это их августейшие величества повинны в подобном позоре! — воскликнул сын старого республиканца. — Только подумать: прелаты и знатнейшие вельможи мира подличают и заискивают перед этой крашеной немецкой Иезавелью! Это позор, позор!
— А! — воскликнул полковник Вулф и, схватив шляпу, выбежал из комнаты: он увидел, что избранница его сердца идет с тетушкой пешком по галерее, направляясь к дверям баронессы Бернштейн, — они достигли их, когда графиня Ярмут-Вальмоден еще беседовала с лордами духовным и светским, и не преминули сделать графине самый глубокий реверанс, а потом почтительно подождали, пока она не вошла в дверь, опираясь на руку епископа.
Тео отвернулась от окна с печальным, почти испуганным лицом. Этти продолжала смотреть на улицу негодующим взором, а на ее щеках пылали два красных пятна.
— О чем это задумалась наша маленькая Этти? — сказала маменька, подходя к окну, чтобы увести от него дочку.
— Я думаю о том, что бы я сделала, если бы увидела, что папенька кланяется этой женщине, — ответила Этти.
Тут появилась Тео с посвистывающим чайником, и семья приступила к вечерней трапезе, позволив, впрочем, мисс Этти сесть напротив окна, которое она упросила брата не закрывать. Этот юный джентльмен выходил на улицу, чтобы потолкаться среди зевак, — несомненно, ради изучения гербов на портшезе графини и на других портшезах, — а также чтобы по поручению маменьки и по велению собственного сердца потратить шесть пенсов на покупку сырного пирога, с каковым лакомством, завернутым в бумагу, он вскоре и вернулся.
— Поглядите, маменька, — начал он еще на пороге. — Видите вон того высокого человека в коричневом, который стучит тростью по всем колоннам? Это ученый мистер Джонсон. Он иногда приезжает к нам в школу повидать директора. Он только что сидел с друзьями за столиком перед пирожной лавкой миссис Браун. Они там пьют чай по два пенса за чашку, и я слышал, как мистер Джонсон сказал, что выпил семнадцать чашек — потратил два шиллинга десять пенсов. Многовато денег за один чай!
— Чего тебе положить, Чарли? — спросила Тео.
— Пожалуй, сырного пирога, — ответил Чарли и вздохнул, когда его зубы впились в большой кусок. — А джентльмен, который был с мистером Джонсоном, продолжал Чарли с набитым ртом, — это мистер Ричардсон, который написал...
— "Клариссу"! — воскликнули хором маменька и дочки, бросаясь к окну, чтоб увидеть своего любимого писателя. К этому времени солнце уже зашло, в небе замерцали звезды, и лакеи зажигали свечи в апартаментах баронессы напротив окна, к которому приникли наши соглядатаи.
Тео стояла, обняв мать, и обе смотрели на освещенную пирожную лавку миссис Браун, — света было вполне достаточно, чтобы наши друзья могли увидеть, как одна дама подавала мистеру Ричардсону его шляпу и палку, а другая повязывала шарфом его шею, после чего он отправился дамой.
— Ах, он совсем-совсем не похож на Грандисона! — воскликнула Тео,
— Пожалуй, было бы лучше, милочка, если бы мы его вовсе не видели! вздохнула маменька, которая, как мы уже знаем, была весьма сентиментальна и обожала романы, но тут их опять перебила мисс Этти, вскричав:
— Оставьте этого толстячка и поглядите вон туда, маменька?!
И они поглядели вон туда. И увидели, как мистеру Уоринттону была оказана высокая честь — его представили графине Ярмут, которую по-прежнему сопровождали угодливый пэр и угодливый прелат в синих лентах. Затем графиня милостиво села за карточный стол — партнерами ее были епископ, граф и еще один сиятельный вельможа, А затем мистер Уорингтон удалился в оконную нишу с дамой, той самой, которую они мельком видели у себя в Окхерсте.
— Он, одет куда наряднее, — сказала маменька.
— Он очень похорошел. Как это ему удалось? — спросила Тео.
— Поглядите на его кружевное жабо и манжеты! Милочка, он больше не носит наших рубашек! — воскликнула матрона.
— О чей вы говорите, деточки? — осведомился папенька с дивана, на котором он, возможно, тихонько дремал, по обычаю всех честных отцов семейств.
Девочки ответили, что Гарри Уоринттон стоит в оконной нише и разговаривает со своей кузиной леди Марией Эемолд.
— Отойдите оттуда! — воскликнул папенька. — Вы не имеете права подглядывать за ним. Сейчас же опустите шторы!
Шторы были опущены, и в этот вечер девочки больше не видели гостей госпожи Бериштейн и не наблюдали за тем, что они делают.
