— Сударь! — в изумлении вскричал Гарри. — Вы, кажется, намекаете, что репутация моей тетки баронессы де Бернштейн не безупречна!
Капеллан поглядел на юного виргинца с безграничным удивлением, и Гарри понял, что в жизни его тетушки была какая-то неблаговидная история, о которой Сэмпсон предпочитает умалчивать.
— Боже великий! — со стоном произнес Гарри. — Так, значит, их в нашем роду две таких...
— Каких две? — осведомился капеллан.
Но Гарри прервал свою речь и густо покраснел. Он вспомнил, от кого (как мы вскоре откроем) почерпнул сведения о втором пятне на семейной чести, и, закусив губу, умолк.
— В прошлом всегда можно отыскать много неприятного, мистер Уорингтон, — сказал капеллан. — Поэтому лучше его совсем не касаться. Человек, будь то мужчина или женщина, живущий в нашем греховном мире, непременно становится жертвой сплетен, и, боюсь, достойнейшая баронесса не была в этом отношении счастливее своих ближних. От злоречия нет спасенья, мой юный друг. Вы лишь недавно поселились среди нас, но уже, к сожалению, могли в этом убедиться. Однако была бы чиста совесть, а остальное — пустяки! — При этих словах капеллан возвел очи горе, словно желая показать, что его собственная совесть белее потолка над ним.
— Так, значит, тетушке Бернштейн приписывают что-то очень дурное? спросил Гарри, вспоминая, что его мать ни разу ни единым словом не обмолвилась о существовании баронессы.
— О sancta simplicitas! {О, святая простота! (лат.).} — пробормотал капеллан. — Все это сплетни, любезный сэр, восходящие к тем временам, когда ни вас, ни даже меня еще не было на свете. Истории вроде тех, которые рассказывают о ком угодно — de me, de te {Обо мне, о тебе (лат.).}. A вам известно, какая доля истины была в том, что рассказывали о вас самих.
— Черт бы побрал этого негодяя! Пусть только какой-нибудь мерзавец посмеет чернить милую старушку! — воскликнул юный джентльмен. — Ах, ваше преподобие, мир полон лжи и злословия!
— А вы только теперь начинаете в этом убеждаться, любезный сэр? подхватил священник с самым елейным видом. — Чью репутацию не пытались очернить? Милорда, вашу, мою — да кого угодно! Мы должны безропотно переносить это и прощать по мере сил.
— Прощайте себе на здоровье! Этого требует ваш сан. Но я, черт побери, не собираюсь прощать! — провозгласил мистер Уорингтон, и вновь его кулак со стуком опустился на стол. — Пусть только кто-нибудь посмеет в моем присутствии чернить милую старушку, и я оттаскаю его за нос, не будь мое имя Генри Эсмонд... Здравствуйте, полковник Ламберт. Вы снова, сэр, застаете нас, когда мы только-только встаем. Мы с его преподобием и кое с кем из молодежи засиделись вчера допоздна после того, как дамы разъехались. Надеюсь, сэр, ваша супруга и дочери в добром здравии? — Гарри поспешно поднялся, сердечно здороваясь со своим другом полковником Ламбертом, который явился к нему с утренним визитом и вошел в комнату в сопровождении мистера Гамбо (последний все предпочитал делать неторопливо) как раз в ту минуту, когда Гарри, переходя от слов к делу, показывал, как именно он будет таскать Злоречие за нос.
— Мои дамы чувствуют себя прекрасно. А кого это вы таскали за нос, когда я вошел, мистер Уорингтон? — со смехом спросил полковник.
— Ведь это же гнусность, сэр! Его преподобие только что сказал мне, что есть негодяи, которые чернят репутацию моей тетки баронессы Бернштейн!
— Да не может быть! — воскликнул мистер Ламберт.
— Я не устаю повторять мистеру Гарри, что клевета не щадит никого, объявил капеллан тоном проповедника, но тут же посмотрел на полковника и подмигнул ему, словно говоря: "Он ничего не знает — так не рассеивайте его неведенья".
Полковник понял его взгляд.
— Да, — сказал он. — Злые языки не знают отдыха. Пример тому — сплетни о вас и о танцовщице, Гарри, которым мы все поверили.
— Как, сэр, все поверили?
— Нет, не все. Этти не поверила. Слышали бы вы, Гарри, как она защищала вас на днях, когда наш... когда маленькая птичка рассказала нам про вас еще одну историю — о том, как вы играли в карты в воскресенье, когда и вам и вашему партнеру следовало бы найти себе более пристойное занятие. — И полковник посмотрел на священника с мягкой, но укоризненной усмешкой.
— Признаюсь, признаюсь, сэр, — сказал капеллан. — Меа culpa, mea maxima... {Мой грех, мой величайший... (лат.).} нет-нет, mea minima culpa {Мой ничтожнейший грех (лат.).} — Мы ведь просто разложили карты, разбирая сыгранную накануне партию в пикет.
— И мисс Эстер заступилась за меня? — спросил Гарри.
— Да, мисс Эстер за вас заступилась. Но почему это вас так удивляет?
