— Я не могу совладать с собой — таковы уж мы, южане. Там, где мое сердце, я должен излить и душу, кузина, — а где мое сердце, вам известно. С того вечера... когда... О, боже! С тех пор я почти не смыкал глаз... Я все хочу совершить что-нибудь... подвиг... Стать великим. Ах, Мария, почему больше нет великанов, о которых я читал в... в книгах, и я не могу пойти сразиться с ними! О, если бы с вами случилось несчастье, а я помог бы вам! Если бы вам понадобилась моя кровь, чтобы я мог всю ее до последней капли пролить за вас! И когда вы велели мне не ездить с госпожой Бернштейн...
— Я велела тебе, дитя? Нет-нет.
— Так мне показалось. Вы сказали, что знаете, насколько моя тетушка мне дороже моей кузины, и я сказал тогда то, что повторю и теперь: "Несравненная Мария! Ты мне дороже всех женщин мира и всех ангелов рая! Повели- и я отправлюсь куда угодно, хоть в темницу!" И неужели вы думали, что я способен уехать, раз вы пожелали, чтобы я был подле вас? — добавил он, помолчав.
— Мужчины всегда говорят так... то есть... то есть я слыхала об этом, поспешно поправилась девица. — Что может знать о ваших хитростях девушка, выросшая в деревне? Говорят, вы, мужчины, готовы расточать нам восторги, пламенные обещания и уж не знаю, что еще, но стоит вам уехать — и вы забываете о самом нашем существовании.
— Но ведь я не хочу никуда уезжать, покуда я жив, — простонал молодой человек. — Мне все прискучило: не книги и тому подобные занятия — их я никогда не любил, — а охота и прочие развлечения, которые мне нравились в юности. До того как я увидел вас, я больше всего хотел стать солдатом; я волосы на себе рвал от досады, когда мой бедный брат отправился вместо меня в поход, в котором он погиб. Но теперь у меня только одно-единственное желание, и вам известно какое.
— Глупенькое дитя! Разве вы не знаете, что я почти гожусь вам...
— Я знаю, я знаю! Но что мне до этого? Ведь ваш бр... ну, все равно, кто... ведь кто-то из них пытался нарассказать мне о вас всякой всячины, и они показывали мне семейную библию, где записаны все ваши имена и дни рождений.
— Ничтожества! Кто это сделал? — воскликнула леди Мария. — Милый Гарри, скажите мне, кто это сделал? Наверное, моя мачеха, жадная, гнусная, бессовестная, наглая гарпия? А о ней вам все известно? Известно, как она женила на себе моего отца, когда он был пьян — мерзкая тварь! — и...
— Нет-нет, это была не леди Каслвуд, — перебил Гарри в изумлении.
— Так, значит, тетушка! — продолжала разъяренная девица. Блюстительница нравов, нечего сказать! Вдова епископа! А чьей вдовой она была до и после, хотела бы я знать? Ведь у нее, Гарри, была интрига с Претендентом и всякие интриги при ганноверском дворе — и она вела бы их и при папском дворе, и при турецком, представься ей только случай. А вы знаете, кем был ее второй муж? Ничтожество, которое...
— Но тетушка ни разу не сказала о вас ни одного дурного слова, — вновь перебил ее Гарри, все больше и больше поражаясь бешеной вспышке своей нимфы.
Марая подавила свою ярость. Ей показалось, что на удивленном лице ее собеседника читается и некоторый испуг перед злобностью, которой она дала волю.
— Ах, какая я дурочка, — сказала она. — Но я хочу, чтобы ты думал обо мне хорошо, Гарри!
И пылкий юноша схватил и, без сомнения, осыпал поцелуями ручку, которую ему вдруг протянули.
— Ангел! — восклицает он и устремляет на нее взгляд, в котором говорит вся его честная и бесхитростная душа.
