Г. Хазагеров сравнил «Судьбу барабанщика» с «Мастером и Маргаритой», опираясь на фигуру черта, под которого он подвел и врагов народа. Он написал[639]: «Само по себе сходство литературного шпиона и вредителя с чертом не является специфической чертой книги Аркадия Гайдара. Более того, уже беглый анализ советской литературы и карикатуры показывает, что мы имеем дело даже не со сходством, а с другим (атеистическим) вариантом одного и того же явления. Во-первых, у вредителя („врага“) как бы нет собственной жизни, он, как всякий черт, живет исключительно нашими интересами: одна у него забота — пакостить нам. Во-вторых, он связан с некими потусторонними враждебными силами (является „оттуда“, из кромешного мира, где все наизнанку). В-третьих, он наделен необычными технологиями (которые ему все равно не помогают, разбиваясь о чистые души простых людей). Будучи ординарной идеологемой тридцатых годов, схожий с чертом Шпион мог появляться на страницах каких угодно книг, детских и взрослых, талантливых и бездарных, — повсюду он нес свои родовые черты. Но в „Судьбе барабанщика“ эти черты сгущаются, и появляется новое, неведомое простому советскому Шпиону качество, и именно оно-то и углубляет сходство с бесами и делает любопытными параллели с „Мастером и Маргаритой“».
Враг народа важен тем, что он был обязательным заполнением мира советского человека. Когда есть герои, должны быть и враги, иначе герои остаются без работы. Но советские герои значимы еще и тем, что они в большинстве своем были живыми, поскольку они становились героями при жизни, а не после смерти. Челюскинцы, летчики, их спасавшие, — всех их можно было увидеть в хронике и на страницах газет. То есть советский человек жил в окружении героев, причем живых.
Литература — это метафоры и гиперболы, усиливающие восприятие. Именно такой была сталинская архитектура, где высотки уходили ввысь, а метро — глубоко вниз. Кстати, и Гитлеру строили кабинет в тысячу квадратных метров. Страна как текст должна была походить не на рассказ, а на многотомник.
Идеалом для какого-нибудь императора Павла была армия, поскольку это самая сильная организационная модель. Пруссия также имела идеалом армию, но она создала, кроме того, и университет в нашем понимании, и лабораторию как среду с контролируемыми параметрами.
СССР вообще был занят конструированием нового человека путем выработки новых автоматических реакций на старые символы. А. Макаренко не теоретически, а совершенно практически решал эту задачу, превращая малолетних преступников в строителей нового мира.
СССР конструировал не только свою историю, но также и… математику. Как говорит Н. Введенская: «Сталин почти не истреблял математику, потом она должна была послужить атомному проекту. У математиков оставались связи с западными коллегами, поэтому сама наука была живой, свободной от идеологии. Вся идеология сначала сводилась к тому, что математическим проблемам давали второе имя какого-то отечественного математика, который тоже работал в этой области, например неравенство Коши стало неравенством Буняковского-Коши»[640]. Сталин боролся с «низкопоклонством перед Западом», поэтому изобретателей всего находил у себя самого, тем самым картина мира вокруг становилась более русской, нежели иностранной.
Сильное государство имеет сильное прошлое и сильное будущее.
Причем оно слабо зависит от других стран. К сожалению, сильное государство строится на монологе, оно не очень любит диалог, заглушая чужие голоса. Оно сильно наличием такого сформулированного или даже невысказанного до конца текста.
Свою историю конструируют все страны, но СССР был интересен тем, что конструировал не только прошлое, но и настоящее и будущее, а это более редкий вариант системной работы. Биография каждого могла быть доведена и увидена до конца. Будущее было столь же реальным, как прошлое или настоящее.
Исходным подспорьем для этого были пропагандистски четкие формулировки, формирующие модель мира советского человека. Здесь не могло быть разночтений. Как отмечают исследователи: «Постепенно образы „рабочий“ и „крестьянин“, „буржуй“ и „интеллигент“, „украинец“ и „русский“, даже „белые“ и „красные“ перешли из идеологически и социально сконструированных идентичностей в могущественное и антагонистическое состояние духа. Конечно, большевики брали и удерживали власть скорее силой принуждения. Но саму эту силу они обрели и сохраняли не просто потому, что организованы лучше других партий, но и поскольку их идеология, так ловко переформулированная Лениным и другими после возвращения вождя в апреле 1917 г., становилась в своей простоте все убедительнее в объяснении причин социальных бедствий»[641].
