Дондурей говорит о третьей реальности: «Человек приносит всю ту систему предуготовленностей, установки, картины мира, характер, ментальность, психологию, взгляды, несчастливое детство, ссору с подругой — он все это приносит и смотрит вот то, что мы относим к первой и второй реальности, сшивая из этого третью. Невероятно важно и интересно, как эта третья реальность делается. Это такое же изготовление, как изготовление колготок, пепси-колы, всего, чего угодно. Это производство! Это основная тема, основная мысль — это производство! Мощное, целенаправленное, эффективное… С вами работают смысловики. Парафраз к силовикам, как вы понимаете. Те люди занимаются (как бы) правопорядком, а смысловики занимаются как бы вашим пониманием жизни, и кто из них эффективнее — еще неизвестно, поскольку у силовиков без смысловиков ничего бы не получилось. Самые главные люди» (о смысловиках еще см.[710][711]).
При этом Дондурей нащупал главную пружину режима Путина, которую сформулировал так: главное — не запретить, а поглотить инакомыслие[712]. Он говорит в своем интервью: «Новая культурная программа не осознается как целостная, но она именно такая. Базируется на вековечных матрицах, которые постоянно очищаются, получают новое содержание. Платформой является сверхценность: „Родина — это государство“». И дальше: «государство не терпит рядом с собой самостоятельности ни одной макросистемы. Оно должно управлять: бизнесом, гражданским обществом, действиями любых социальных общностей, включая семью, формированием личности, безопасностью, правосудием, целеполаганием, медиа и художественным творчеством. Всем! И дело тут не в законах, не в „закручивании гаек“ или наказаниях.
Система сложнее устроена. Главное теперь не запретить, а включить в себя —
Получается, что система не хочет допустить самостоятельного развития, поскольку это чревато появлением новых лидеров. Поэтому в один из периодов система сама занялась созданием молодежных движений, чтобы активные люди не оказались в таком же варианте объединения, созданном оппозицией.
Даже ощущения, возможно, даже невысказанные, как мы видели на примере выборов Трампа, влияют на наши решения, поскольку они являются частью нашего понимания мира. Д. Элтейд пишет: «Символическое взаимодействие предполагает, что влияние любого сообщения проявляется во вкладе в определение ситуации актором. С этой перспективы конечное значение любого текста опирается на интерпретацию культурных материалов актором, таких как новостные сообщения. Однако процесс и последствия социальных определений простираются далеко за взаимодействие лицом к лицу, включая промежутки, где принимаются основные решения, формирующие контексты значений, в рамках которых принимаются ежедневные решения»[713].
Это он говорит в своей статье о роли страхов в новостях и массовой культуре, где на первом месте по ассоциации со страхом стоят дети, преступность и школа[714]. Кстати, его работы о страхе использовал писатель Майкл Крайтон в своем романе «Государство страха».
Интересное исследование было проделано на тему изменений в обсуждении дискуссионных вопросов американцами в интернете в контексте того, что их могут прослушивать спецслужбы[715]. Здесь повторилась модель спирали молчания Э. Ноэль-Нойман, когда люди говорят свободнее, ощущая себя в большинстве, и подавляют свое мнение, находясь в меньшинстве. Только в данном случае люди боятся изоляции не от общества, а от государства.
Ощущения от подлинной реальности — это одно, но есть и ощущения от виртуальной реальности — это совсем другое. А она занимает все большее место в нашей жизни. Ю. Харари в свое время подчеркнул, что единственное, отделяющее нас от животных, это возможность оперировать виртуальностью. Более того, он обнаруживает близость религии и виртуальных игр, говоря: «Многие религии и виртуальные игры накладываются на реальности жизни. Сделаешь так, и получишь наказание. Сделаешь этак, и получишь дополнительные очки. В реальности нет ничего, что бы соответствовало этим правилам. Но миллионы людей играют в эти виртуальные игры. И в чем различие между религией и игрой в виртуальную реальность?»[716].
Харари как-то забывает существенное отличие. Игра носит второстепенный по отношению к жизни характер, никто не воспринимает ее как реальность, а даже наоборот — ее ставят ниже реальности. В то же время религию человек ставит выше реальности, признавая ее настоящей.
