Он встретил меня на пороге и, поздоровавшись, пригласил в кабинет. Стараясь не поддаваться и не показывать охватившей меня слабости, я прошёл за ним и сел в предложенное кресло. Он принёс бутылку холодной воды, разлил по стаканам, отпил глоток, дождался, пока отопью я, и сразу спросил:
– Что случилось?
Я коротко пересказал суть конфликта и ответил на уточняющие вопросы.
Помолчав минуту или более, смотря в упор, он жестко спросил:
– Пили?
– Нет! В том-то и дело, что нет! – воскликнул я с излишней эмоциональностью.
– Точно? – спросил он опять.
– Да, конечно, – подтвердил я. – Но если вы не верите, то лучше за это дело и не браться, – сказал я, показывая готовность встать и уйти.
– Сиди, не кипятись, – остановил он меня. – Вы своё дело сделали, теперь жди.
Он набрал номер телефона и кому-то сказал:
– Пусть срочно мне позвонит командир части, – он прикрыл ладонью трубку, дожидаясь пока я назову номер воинской части и фамилию командира.
– Командир части в отпуске, за него врио.
Я назвал звание и фамилию, и он передал их по телефону, подтвердив свой вызов.
Поговорив ещё пару минут о делах ветеранских, он встал. Я понял, аудиенция закончена, и встал вслед за ним.
Прощаясь, он крепко пожал руку и попросил позвонить через час.
Быстро спустившись вниз, я вышел из подъезда и… опять остался наедине со всем происшедшим, к которому добавился час ожидания неизвестного по своим результатам телефонного звонка.
Час времени – это много и мало, но всегда вечность, когда ждёшь.
Торопиться было уже некуда, и я медленно выбирался из лабиринта дворов, направляясь к проспекту. И если для меня время как бы на час остановилось, то у остальных жизнь продолжалась своим чередом.
Быстро наступил вечер. Спала жара, но хоть море было рядом, бриз сюда не долетал. И воздух, липкий и влажный, неподвижно завис над городом, размывая свет уличных фонарей, увлажняя асфальт и кровли домов.
Капли с крыш глухо ударялись о землю и бесследно исчезали в ней, стекали с витрин и окон, которые, словно плача и жалея яркий солнечный день, прощались с ним навсегда. И он уходил, не спеша и безвозвратно, не думая, какую память оставит о себе как в истории, так и в жизни каждого человека.
Прошедшие три дня напряжённой работы мозга и нервов даром не прошли. Я не просто устал, а душой и телом чувствовал полный упадок сил и внутреннюю пустоту. Не хотелось ни о чём думать, говорить, хотелось только покоя и тишины.
Придя домой и приведя себя в порядок, я сел в кресло, закрыл глаза, пытаясь расслабиться и отдохнуть. Но уйти в себя, «отключиться» не удавалось. И помимо моей воли все мысли, еле тлея в сознании, всё равно возвращались к конфликту.
Как спасательный круг, взлетев на гребень штормовой волны, на мгновенье сверкнёт ярким цветом надежды и вновь исчезнет в бушующем море, так и в сознании высвечивались отдельные события этих насыщенных ими дней, получая новую оценку и значение.
А что, собственно, произойдёт, если уволят? Это что, так смертельно? Или у меня и у других нет рук, головы, чтобы заработать на кусок хлеба? А тысячи, если не миллионы других безработных живут, борются и не сдаются, им что, легче? Почему мне должно быть исключение? Как всем, так и мне, и это будет справедливо, иначе мы никогда не научимся жить своей головой.
Когда в местной газете я прочитал о нелёгкой жизни безработной сельской учительницы, возмущению не было предела. Лишь ради уважения благородной профессии я пошел в редакцию обсудить эту проблему. Автор, симпатичная журналистка, чего я не ожидал – уж больно статья была сурова и безнадежна в своей неожиданной правде, в две минуты разъяснила мне суть проблемы и познакомила с расширенным толкованием термина «невостребованность». Оказывается, невостребованной может быть не только советская обувь, производимая в огромных количествах, но и профессия учителя.
Цинично и жестко!
Не в этом ли причина, почему не уступают место в общественном транспорте, хамят, ругаются по пустякам и сквернословят, пьют, «колются». Кто будет учить нас доброму, вечному в селе, в городе?
Конечно, работу сейчас терять никому неохота. Есть работа – нормальная жизнь, нет – ты невостребован, не нужен, лишний в этом мире, и место твоё на самой нижней ступени социальной лестницы, как в Индии у касты неприкасаемых.
За многие годы службы и работы на море я привык к профессии моряка, как к среде обитания и ни разу с ней не расставался. И в личном деле, и в трудовой книжке у меня одна объединительная запись – место службы, а затем работы – Черноморский флот. И я горжусь, что отдал флоту и молодость, и зрелость и продолжаю трудиться сейчас.
