От заветного золота ее отделял один опорный прыжок. Сердце затрепетало вместе с сердцем
Есеня взяла разбег, оттолкнулась от трамплина и закрутилась в прыжке. Соскок. Приземление. Левая нога опасно подвернулась и ушла в сторону. Закусив губу от боли, она умудрилась сохранить равновесие и завершить выступление. Итог ее ошибки — второе место и растяжение.
Казалось, будто все это было в другой жизни, не с ней, с другой девчонкой, которая точно знала, что делает и какого результата хочет добиться. С тяжелым вздохом она закрыла ноутбук. Где-то глубоко внутри горячей лавой бурлила ненависть к самой себе.
Первое, с чего началось пробуждение Есени — назойливая вибрация подушки, под которой был стратегически припасен телефон с будильником. Ватный кокон одеяла вынудил извиваться на скомканных простынях и бездумно шарить рукой в поисках кнопки блокировки.
За окном гуталиновое небо без звезд, одинокий маяк уличного фонаря и безжизненная коробка соседнего дома. Глаза в темноте ориентировались плохо и ловили только косые, бледные отсветы луны на стенах, разрубающие пространство на неровные треугольники.
— Да будь ты проклят, — сонно прорычала Сеня телефону, щурясь от яркого сенсорного экрана.
На часах было четыре минуты шестого, в такую рань даже петухи стеснялись кукарекать. Есеня утро ненавидела всеми фибрами души. Типичные для этого промежутка времени вопросы «почему я?» и «за что мне все это?» то и дело кислили на языке, пока она нехотя перемещала безвольный мешок тела на пол и медленно волокла его в ванну.
Увеличенное в бесконечную перспективу пространство квартиры, тонущее в беспросветной темени, Сеню отчего-то необъяснимо пугало. За стеной безмятежно сопел брат, в противоположном конце коридора в обнимку наслаждались сном родители, и только она такая особенная ради физрука-жаворонка, спотыкалась в темноте, неловко натягивая на себя форму и проклиная Миронова всем своим богатым словарным запасом.
К счастью или же нет до стадиона, на котором они условились встретиться, было рукой подать. Часа на неторопливые сборы и медленную прогулку по пустынным улицам хватало с лихвой.
Вишневецкая темноту не любила, а особенно в этой темноте бродить: у нее была слишком воспаленная фантазия, чтобы спокойно реагировать на корявые скелеты деревьев и шарканье сухих листьев по асфальту за своей спиной. Хрупкое девичье сердце птахой неспокойно билось о клетку ребер и позвоночника и все никак не хотело успокаиваться. Мнительность не позволяла спокойно жить.
— А я думала, не придешь, — Есеня не скрывала разочарования в голосе, кивая в приветствии Дане, шествующему ей навстречу широкими шагами.
— Аналогично, Вишневая.
Миронов, кажется, был всегда великолепен, не зависимо от времени суток. Щеки у него были гладко выбриты, улыбка сияла в темноте голливудским блеском, а в глазах задорно плескался целый океан. Хоть сейчас фотографируй и засовывай на обложку журнала. Не мудрено, отчего при нем плотно сжимали коленки студентки и как-то кокетливо и смущенно отпускали улыбки преподавательницы.
Поводов для истерики сама Есеня, однако, не видела. Может все от того, что она знала Миронова еще нескладным, жилистым сопляком, и это воспоминание с годами не меркло. А может дело было во флере мудачества, скрывающего его истинное лицо. Как бы то ни было, для Вишневецкой он в первую очередь был самым неприятным человеком на земле, а во вторую — ее преподавателем.
— Ты так и будешь глаза об меня мозолить или начнешь разминаться?
— Залюбовалась, — едва слышно буркнула Сеня, задумчиво шаркая носком кроссовка по сырому асфальту. — Да и как бегать, здесь света нет.
— Ты же не в шахматы собралась играть, свет для этого не нужен.
Легко ему было говорить, сам он составлять ей компанию на дорожке, как видно, не собирался. Ни один чертов фонарь на стадионе не пытался расщедриться хоть на один проклятый люмен света. Ржавые, уродливые столбы бесполезной конструкцией только уродовали общий вид, и это чертовски злило Есеню.
— Но, если все же с тобой что-нибудь случится… Хоть что-то… Клянусь, — Даня выдержал драматическую паузу, положив руку на сердце, — я ужасно опечалюсь.
Она его, кажется, другим никогда и не знала — серьезным, прямолинейным, собранным — нет, это что-то за гранью фантастики. Даниил Александрович, которому, правда, отчество совсем не шло, всегда отличался поразительной беспечностью, имея обыкновение всему придавать оттенок абсурда и иронии.