Вишневые воры полностью

Я злилась на него за то, что он не рассказал мне о Зили сразу же, когда это произошло, что он не отложил похороны до моего выздоровления. Он лишил меня возможности увидеть ее в последний раз, украсить ее лоб венком из маргариток; никто, кроме него, не оплакал ее, а его скорбь никогда не была глубокой. Он утверждал, что не хотел расстраивать меня, когда мне и без того было плохо, и что врачи с ним были согласны, но я-то знала, что дело было в другом: на него бы обрушился груз моей скорби, а он не желал с этим связываться. Он отложил объяснение со мной на потом, и вот пришло время платить по счетам, но я не хотела с ним разговаривать.

– Как насчет Лоррейн?

Меня разбудил женский голос. Я открыла глаза и увидела медсестру – она открывала шторы, чтобы впустить в комнату свет. На столе стоял поднос с дымящимся кофе, яичницей-болтуньей и тостами.

– Мое имя не Лоррейн, – сказала я. – Меня зовут Айрис.

Медсестра подошла к моей кровати. Она была глубоко беременна; белая ткань халата обтягивала ее огромный живот.

– Лоррейн, если будет девочка, – сказала она, поглаживая живот. – Как тебе?

– Лоррейн ничего, – сказала я, ни в малейшей степени не интересуясь тем, как она назовет своего ребенка.

– «Ничего» мне не подходит, – сказала она со вздохом. – К ней так будут обращаться каждый день ее жизни. Здесь нужно что-то получше, чем «ничего». – Она откинула мое одеяло и жестом пригласила меня подняться. – Если будет мальчик, мы назовем его Лерой Брюэр-младший. Мне не очень нравится, но муж настаивает. Ох уж эти мужчины. Вечно подавай им маленького клона их самих.

– Угу.

– Тебе помочь? – спросила она, когда мои голые ступни коснулись прохладного линолеума. Я покачала головой.

Она подождала, пока я схожу в туалет. Когда я вышла, она расставляла на столе завтрак.

– Поторопись, а то остынет, – сказала она, села на диван и стала смотреть, как я ем. У нее была смуглая оливковая кожа и темные волосы, убранные в тугой пучок. Я не могла понять, кто она была по национальности, и, пока ела, периодически поглядывала на нее, пытаясь угадать, откуда она.

– Можешь звать меня Брюэр, – сказала она. – Просто Брюэр, а не сестра Брюэр – я здесь всего лишь сиделка. Говорят, скоро мне придется уволиться из-за ребенка. – Она положила руку на живот. – Как насчет Элизабет, как королева? И сразу много уменьшительных имен: Лиззи, Бетти, Бетси, Бет.

– Элизабет ничего, – сказала я.

Она нахмурилась.

– Тебе сложно угодить. – Я доела завтрак, и она, с большим трудом поднявшись, подошла к столу и сложила посуду на поднос. – Это, конечно, не мое дело, но мне кажется, что ты не должна здесь находиться, милая. – Она подняла поднос, удерживая его на животе. – На твоем месте я бы играла по их правилам, чтобы они тебя выпустили.

Через какое-то время прибыл психиатр. Я сидела на диване и читала «Джейн Эйр», начав с того места, где я остановилась, хотя с тех пор весь мой мир перевернулся. Кто-то – либо Доуви, либо отец – оставил для меня холщовую сумку с моими книгами и журналами, коробочкой свежих печений и принадлежностями для рисования, что явно говорило о том, что, по их мнению, я здесь пробуду довольно долго.

Врач вошел без стука и закрыл за собой дверь – это разрешалось лишь ему, сама я должна была всегда держать дверь открытой. В двери было окошко, через которое был виден коридор, и это успокаивало. Мне не хотелось оставаться с этим мужчиной наедине.

– Я доктор Уестгейт, – сказал он, и я неохотно опустила книгу и позволила ему пожать мне руку. Он сел за мой стол, разложил свои папки, документы и какое-то время перебирал их, ничего не говоря. Раньше мне не приходилось общаться с психиатрами, и их образ в моей голове никак не совпадал с тем, что я видела перед собой – подтянутый молодой человек со светлыми волосами; твидовый костюм, темно-зеленый галстук. Это был один из тех благовоспитанных и привлекательных мужчин, которых Эстер и Розалинда не постыдились бы пригласить домой.

– Итак, мисс Чэпел, – сказал он, повернув свой стул к дивану, чтобы оказаться лицом к лицу со мной. – Айрис. – Он скрестил ноги, положив блокнот на колени. Говорил он мягким, низким голосом, в котором не было свойственных врачам авторитарных ноток. – Как вы себя чувствуете?

Я себя чувствовала как разделанная рыба с кишками наружу, но сказала лишь:

– Хорошо.

Он улыбнулся и кивнул, явно стараясь сделать так, чтобы я почувствовала себя непринужденно – но нет, поддаваться я не собиралась. Хоть я и не общалась с психиатрами раньше, я их терпеть не могла. Они отняли у меня мать. Пускай отец сам привез ее к ним, все же именно они заперли ее в клинике, приговорив к пожизненному заключению.

– Это были очень тяжелые дни для вас, и я вам очень сочувствую. Скажите, вас не посещали мысли о том, чтобы причинить себе вред?

Я могла бы отказаться отвечать, но вспомнила о совете сиделки. Мне же будет лучше, если я буду играть по их правилам.

– Нет.

– Прошу вас быть со мной откровенной. Все, что вы мне расскажете, останется между нами.