Вишневые воры полностью

– Отравила?

– Не в смысле ядом, а в смысле… – Доктору не нравилось слово «сумасшедшая», но мне-то было понятно, как все это звучит. – У мамы было непростое прошлое – как у нее, так и у всех ее предшественниц по женской линии. Брак, дети – это их убивало, либо в буквальном смысле, либо, как в случае с моей мамой, в фигуральном. Сестры думали, что она передала нам это проклятие. Но мама тут ни при чем. Это все мужчины. Я действительно не могу объяснить, как именно они убили моих сестер, но факт остается фактом.

Казалось, доктор Уестгейт не верит своим ушам.

– Поговорите с моим отцом, он вам расскажет, – сказала я, хотя, конечно, никакой уверенности в этом у меня не было.

– Я с ним уже говорил, и довольно подробно. Он сказал, что Эстер и Розалинда умерли от гриппа. Причина смерти Каллы неизвестна. А результаты вскрытия Хейзел еще не поступили.

– Вскрытия?

– Понимаю, как ужасно это для вас звучит. Прошу прощения.

Мои глаза наполнились слезами, но я взяла себя в руки и продолжила. В конце концов, наши беседы подходили к концу.

– Отец никогда не позволял нам с Зили встречаться с мальчиками. Об этом вы его тоже спросили?

– Нет, но ведь он потерял четырех дочерей – ни один отец даже в самом жутком кошмаре не сможет представить себе такое. Неудивительно, что, учитывая все произошедшее, он пытался защитить двух оставшихся дочерей.

– Вы не понимаете. Он делал так не поэтому. – Все мои слова доктор словно выворачивал наизнанку. – Он всегда был против университетского образования для женщин и все же позволил мне учиться в педагогическом колледже, потому что понимал, что выйти замуж и завести детей я никогда не смогу, а что-то ведь мне нужно было делать в этой жизни. Неужели вы не понимаете?

– Вы объясняете поведение отца весьма искаженно.

– Это вы искаженно все понимаете, – сказала я. – Когда все это случалось, вас там не было. А я была.

– Вы сильно травмированы, и это вполне объяснимо. Я не уверен, что смог бы справиться с тем, что выпало на вашу долю. То, что с вами случилось, сравнимо с тем, через что проходит солдат на войне.

То, что он делал, казалось мне ужасным. Он притворялся, что сочувствует мне, но при этом отказывался мне верить.

– Вы говорите, что я неправильно все интерпретирую, а при этом сами не можете объяснить, как и почему умерли мои сестры.

– Не каждую смерть можно объяснить. Медицина не дает стопроцентных ответов, но я уверяю вас, что ваше объяснение того, что случилось с вашими сестрами, ошибочно. Этого случиться не могло. Говорю вам как врач, окончивший Гарвардскую медицинскую школу: своему восприятию не всегда можно доверять.

Мне хотелось возразить ему, но было понятно, что особого смысла в этом нет. Еще вчера я говорила ему о том, что женщину легче объявить сумасшедшей, чем поверить ей, а сегодня он делал то же самое со мной, даже не осознавая иронии происходящего. Я почувствовала, что меня «обелиндили», и в этот момент понимала маму, как никогда.

– Завтра вас переведут в «Ферн-холлоу». Это психиатрическая клиника для женщин недалеко от Гринвича.

– Я знаю, что это. – После смерти Эстер именно туда отправили Белинду.

– Вашей матери там не помогли, но вам, я думаю, помочь смогут. Это хорошее место, и я время от времени буду вас навещать. Ваш случай вызвал у меня большой интерес.

Случай. Вот, чем я стала.

– У вас есть вопросы о процедуре перевода в другую клинику? – Я покачала головой, глядя на стену цветов. – Что ж, хорошо. Отец сказал, что сам вас отвезет. У меня возражений нет. Он приедет завтра утром.

Я уже видела, как это будет: какое-то время я проведу в «Ферн-холлоу», а потом меня отправят в санаторий святого Обера, где мы с мамой будем сидеть на скале, завернувшись в одинаковые пледы, и смотреть на море.

Одержимая мать, одержимая дочь.

Днем ко мне зашла Брюэр и, к моему удивлению, сообщила, что у меня посетитель.

– К вам пришла мисс Эдна Доув.

Я тут же села, чтобы Доуви не увидела меня валяющейся на кровати без сил. Последняя сессия с доктором Уестгейтом меня совершенно вымотала, и я едва могла пошевелиться.

– Милая Айрис, здравствуй, – сказала она, зайдя в палату и поцеловав меня в щеку. – Мне так хотелось посмотреть на тебя. – Она грустно улыбнулась мне, словно осознавая невозможность всего происходящего: я была частью большой семьи – и вот теперь я одна.

На ней была овсяного цвета юбка и белая блузка с вязаной кофтой, которую она носила и зимой, и летом. Ее светлые локоны с годами поседели, и казалось, что за последние несколько дней она еще сильнее постарела.

Она села на персиковый диван, а я – на стул у стола, повернутый к ней, – так, как всегда садился доктор Уестгейт. Рядом с собой она поставила две сумки – я удивилась, а потом поняла, что одна из них – моя. Это был тот самый коричневый саквояж с памятными вещами, который я взяла с собой, когда пыталась убежать.

– Не ожидала вас здесь увидеть, – сказала я, хотя была рада, что меня кто-то навестил. Все что угодно, лишь бы не думать о разговоре с доктором Уестгейтом.