Вишневые воры полностью

– Конечно, нет, – сказала она, хотя, думаю, вряд ли она так уж сильно удивилась бы, если бы в моем дворе однажды обнаружились захороненные тела. Я затворница, а значит, наверняка что-то скрываю.

– Никогда не знаешь, как поведет себя расстроенный человек, – пояснила я. Перед моим мысленным взором встала картина: голубые дневники горят в нашем камине. – Я бы предпочла отдать дневники вам на хранение вместе с письмом о том, что я хочу видеть их опубликованными, чтобы никаких других толкований моих намерений не возникло. Хорошо? Вы с Лолой можете обсудить это, когда она вернется из Бразилии.

– Поняла, – сказала Ребекка. – Я их сохраню.

Повесив трубку и не мешкая ни секунды, я написала письмо, в котором просила опубликовать мои дневники, желательно в издательстве «Харт и Водрей». Потом я добавила абзац о том, что купила особняк в Беллфлауэр-виллидж и хотела бы, чтобы там был организован музей, посвященный моей работе, и учебный центр для молодежи из бедных семей. Упаковав дневники и письмо в небольшую коробку, я написала на ней адрес юридической конторы Ребекки, а потом несколько секунд держала коробку в руках, словно пытаясь взвесить содержащуюся в ней правду.

Сотрудник Национальной галереи сделал свою работу очень быстро и деловито, без ненужного заискивания со мной, что меня очень порадовало. Они с Диего аккуратно упаковали «Эбигейл Кэлишер» и погрузили ее в микроавтобус.

– Вы уж будьте с ней осторожны, – сказала я, с опаской представляя ее путешествие авиакомпанией «Юнайтед» в Денвер, а оттуда в Вашингтон.

Сотрудник уехал, и Диего вернулся в дом вместе со мной. Чуть раньше он принес две буханки хлеба с цукини, которые они с Джейд испекли с утра. Они были завернуты в пергаментную бумагу, как подарки, и Диего развернул их только сейчас, когда мужчина из Национальной галереи ушел. Потом он помог мне устроиться на стуле.

– Вы хорошо питаетесь? – спросил он, доставая одну из буханок. На самом деле я весь день не ела. Кажется, у него был нюх на такие вещи.

– Вроде ничего.

– Я смотрю, у вас синяки проступили. Вы точно не хотите съездить к врачу?

– У меня все болит, но переломов нет, – сказала я, опуская рукава своего черного платья. Скрыть ушибы я забыла; сотрудник музея, должно быть, подумал, что жизнь порядком потрепала эту старуху.

Диего отрезал два куска хлеба с цукини и, пока они поджаривались в тостере, сделал мне чай. Я не возражала. Иногда мне хотелось, чтобы обо мне кто-то позаботился, хотя бы недолго. Вот только я никогда бы в этом не призналась.

– Простите, что говорю об этом, – сказал Диего, – но у меня такое впечатление, что вы немного не в себе.

– Я не в себе, – сказала я, благодарно принимая кружку чая. – Ты совершенно прав. – Мне хотелось смеяться.

Я жадно проглотила хлеб, и Диего отрезал мне еще.

– Так и знал, что вы ничего не ели, – сказал он, глядя на меня через стол и бездумно теребя руками зеленую резинку на кончике бороды. Мы с Лолой платили Джейд и Диего за их работу, но не за то, чтобы они о нас беспокоились. И я бы посчитала трогательным такое их внимание, если бы меня не раздражала вся эта суета вокруг меня.

Перекусив, я попросила Диего пойти со мной в кабинет, где вручила ему посылку с дневниками и попросила его как можно скорее отвезти ее в Эспаньолу и отослать по адресу ночной экспресс-почтой.

– Это срочно, – сказала я. – Я заплачу сверху.

– Никаких проблем, мисс Рен. Я все равно туда еду – Джейд как раз попросила кое-что там сделать.

– Слава богу. – Я была рада, что дневники отправятся в Нью-Йорк уже сегодня вечером.

Мы с ним пошли обратно к гостиной, и, повинуясь неожиданному импульсу, я сняла со стены одну из своих цветочно-эротических картин: темно-пурпурную петунию.

– Возьми, – сказала я. – Это для вашей малышки.

Он взял картину и принялся ее рассматривать. Через несколько мгновений, поняв, на что именно он смотрит, он неловко переступил с ноги на ногу.

– Мм, – сказал он, по-видимому не находя слов. Молодежь не любит думать о пожилых как о людях с сексуальными потребностями. Это их пугает. – Очень мило с вашей стороны, но, понимаете, Джейд уже оформила детскую обоями с уточками, и эта картина туда не подойдет.

– Нет, Диего, это не аксессуар для детской комнаты. – Я напряглась. Как и большинство жителей нашей деревни, его дедушка с бабушкой никогда особо не интересовались моими творческими успехами, и это было даже приятно; вполне возможно, Диего не совсем понимал, кем я была, и меня это совершенно не смущало, но здесь он будто нарочно испытывал мое терпение. – Эта картина стоит неприличную сумму денег. Просто возьми ее и продай когда-нибудь в будущем. После моей смерти она только вырастет в цене.

Разглядывая петунию, он выглядел потрясенным – должно быть, удивлялся, что этот предмет имеет хоть какую-то стоимость.

– Вы уверены?