Вишневые воры полностью

Я просмотрела письма, борясь с желанием попросту бросить их куда-нибудь и забыть о них. Когда Лолы нет, мне стоит больших усилий справляться с бытовыми вещами – этой частью нашей жизни обычно заведует она: платить по счетам, ходить по магазинам, звонить сантехнику. Я отложила в сторону счет за электричество и рассортировала почту поклонников – авиапочта из Японии и Южной Африки и более знакомые американские конверты, почти все подписанные женской рукой. Мне пишут в основном девушки и женщины – в конце концов, я не просто художница, а женщина-художница. Еще два письма я отложила для своей ассистентки – два официальных конверта с отпечатанным адресом; одно письмо из Университета Небраски, второе – от женщины из Гринвича, Коннектикут. Наверняка в обоих просьбы поучаствовать в чем-то, от чего я откажусь.

Но некоторые письма я все же просматриваю, чтобы совсем уж не отрываться от реальности – неудивительно, что из этих двух я выбрала письмо из Коннектикута.

Надорвав конверт, я достала бледно-голубые листы слегка шероховатой бумаги. На первой странице было напечатано: Элайза Л. Мортимер, журналист, режиссер документального кино.

Уважаемая г-жа Рен, писала Элайза. Я большая поклонница Вашего творчества. Я тяжело вздохнула. Ну же, Элайза, ты можешь придумать что-нибудь получше.

И так далее и тому подобное о том, что она восхищается моими работами и что постер моей картины «Пурпурный ирис» висит прямо у нее над кроватью. Мне никогда не нравилось, что мои работы печатают на постерах, открытках и, того гляди, подставках под бокалы, магнитах и других тому подобных вещах. Зачем я вообще согласилась на это? Дело в доступности, говорила мой юрист, когда я подписывала лицензионное соглашение.

«Искусство должно быть доступно массам». Она намекала, что я сноб, но это не так. При моем успехе я могла бы жить на вилле где-нибудь на юге Франции, перепоручая всю работу многочисленным помощникам и перемещаясь от одной модной вечеринки к другой, но вместо этого у меня скромный дом с глинобитными стенами и автомобиль, которому уже четырнадцать лет, и удовольствие я нахожу не в окружающем мире, а в работе и таинствах ежедневной рутины, ее производящей. Не думаю, что мое нежелание превращать эту работу в безвкусные безделушки, место которым на свалке, так уж запредельно.

Я уже собиралась отложить письмо Элайзы, поскольку решила, что ее лесть в итоге выльется в очередную просьбу об интервью, но мое внимание привлекло начало следующего абзаца: Недавно в Музее Сэндлера проходил званый обед, и я сидела рядом с женщиной, которая выросла в Беллфлауэр-виллидж, Коннектикут…

Я сделала резкий вдох, ощутив острый укол паники.