Я не знаю сколько времени мы так провели. Но в одно мгновение Иванов вытер слезы со своих щек, размазав землю по своему лицу, встал над костями и сделал шаг назад. Затем еще один. Богдан быстро развернулся и побежал к машине. Я слышала, как он завел мотор. Машина взревела, колеса взвизгнули. Иванов убежал прочь. От мертвой сестры, от меня, от своих рухнувших надежд, от своего горя.
Могла ли я его винить, что он оставил меня наедине с еще одним покойником? Нет. Я знала, что такое горе по любимому человеку. Если бы у меня было время проститься с Иваном двести лет назад, если бы меня не подгонял рассвет, я бы повела себя точно так же. Бежала бы по горным тропам Альп всё выше и выше, пока не увидела бы другие снежные пики вдали, пока солнце не приказало бы мне есть многолетний снег под ногами, заглушить жажду, которая тот час догнала бы меня. Я бы упала в этот снег лицом, зарылась в его холод. Я бы кричала, плакала, а потом резко бы замерла, и лежала бы бездвижно на белом холодном покрывале, до тех пор, пока мое тело бы смогло выносить мороз. Я бы вернулась обратно в пансион. С раскрасневшимися щеками и льдинками на ресницах. Мне было бы все равно на тех кто рядом, врачей, медсестер, постояльцев, пораженных туберкулезом. Этого всего для меня не существовало бы. Была бы лишь только я и скорбь, опустившаяся черной тучей на красочный мир. Но у меня такой возможности не было, я впала в анабиоз в комнате рядом, пока моего любимого омывали, заворачивали в белый саван, опускали его бездыханное тело в гроб. Я спала, когда в мою дверь стучались и звали меня по имени, спешили сообщить мне страшную весть. Я лежала, скрючившись в дорожном сундуке и видела сон, воспоминания о нашей жизни. Три с половиной года, я — бессмертная, и мой Иван — смертельно больной чахоткой. Мы гуляли по ночным улицам Петербурга и Парижа, мы ждали рассвета на крыше нашей квартиры в Риме. Он держал меня за руку, когда я обливалась холодным потом при виде белого неба, а после охотник провожал меня в специально обустроенную для меня комнату. Эти три года были самыми лучшими в моей бессмертной жизни. И они закончились в то раннее утро в пансионе в горах, когда я оставила бездыханное тело Ивана в лучах утренней зари. Лишь только следующим вечером, меня проводили к гробу из красного благородного дерева. Лицо Ивана было словно из воска, белое, как снег на вершинах гор, черные ресницы словно припорошили мукой, а темные кудри скрыли грубой светлой тканью. В его длинные пальцы кто-то вложил распятие.
В книгах раньше писали, что смерть чем-то напоминает сон. Иван не был похож на спящего. Весь его вид, вся его бледность кожных покровов кричала о том, что этот мужчина уже не откроет глаза никогда. Я не проронила у гроба и слезинки. Медсестры шептались, что бесчувственна и черства, но они не знали, что я прекратила свое существование рядом с тем гробом. "Зверь" внутри скорбел вместе со мной. Иван приручил его, сделал послушным и ласковым. Единственный смертный, который знал о нём и не испугался. Мой охотник умер, я же отдала свое тело "зверю", не желая больше продолжать что-то чувствовать, кого-то любить, о ком-то страдать.
Я подхватила с земли лопатку и побрела в сторону дороги. Небо стало светлеть, а это означало, что скоро мне самой предстояло зарыться в землю. Но не здесь, не в заброшенном аптекарском огороде. Возможно Иванов вызовет днем сюда коллег, и они перепашут весь сад в поисках других трупов, сбора улик и следов. У майора будет еще больше доказательств против “Послушников времени”. Когда он смирится с тем, что его сестра мертва, он захочет с еще большей силой, наказать тех, кто виновен в ее пропаже и смерти. Мне оставалось лишь дождаться момента, когда разыщут дневник Романа и выкрасть его у полиции.
Я брела вдоль шоссе, зачерпывая носами ботинок землю с обочины. Мимо проносились редкие автомобили. Я шла прочь от заброшенного аптекарского огорода, глазами высматривая местечко для дневного сна.
Мой вытянутый силуэт, моя длинная тень от искусственного света фар, то появлялась, то исчезала, огибала мое тело, скользя по сожженной горьким воздухом желтой траве.
Я шла и думала об Иване, о Кате, о Богдане. Если бы полицейский не был бы так сильно похож на моего любовника, испытывала бы я к Богдану такую же эмпатию, как сегодня? Тронула бы мое бессмертную душу трагедия Иванова? А может я действительно прониклась к этому мужчине? Может внешность полицейского, его безумное сходство с моим охотником уже были и не так важны, а важен был сам Иванов? Его вера в логику, его погасшая надежда найти сестру живой, его стремление поразить “послушников” и найти убийц блондинок. Его упорство, его покачивание головой, когда он о чем-то думает, быстрое реагирование на события и слова, отсутствие стеснения в выражении эмоций. Неужели за столь знакомой и любимой мной внешностью, я разглядела личность майора? И она мне нравилась, она меня манила. Сердце снова ударило о грудь, будто перевернулось, а в животе стало пусто, как это бывает, когда летишь в пропасть.