Но Никите отчего-то вдруг показалось, что именно всяким таким и можно разорвать крученую красную нить, уничтожить трудноуловимую Катину связь с тем пугающим миром, где водились безглазый леший, горящая Полудница, подменыши-людоеды… Чтобы она стала обыкновенной женщиной, которую он, обыкновенный мужчина, хочет. И он решил, что да, обязательно. Наверное, Катя тоже это почувствовала, потому что она сама, продолжая ворчать, протянула руки, прижалась к нему. Она оказалась горячей со сна, совсем худой, с кожей суховатой и гладкой, как бумага, которую он все боялся поранить случайно, порвать кое-как подстриженными ногтями.
Катя проснулась, когда уже стемнело, и тут же почувствовала к посапывающему рядом Никите неприязнь, обильно приправленную стыдом. Стало так неловко, и вспомнилось, что вовсе он не красавец и умом нельзя сказать, что блещет, и руки у него слишком длинные. А главное – он же пьет. Катин папа тоже любил выпить, иногда, но крепко – ведь пришлось же ей как-то, совсем еще маленькой, тащить его в дачу на собственном горбу. Даже пьяный папа становился чужим и противным, а тут – целый Павлов, известный всем Вьюркам пьяница и лоботряс. Симпатия к Никите улетучивалась так стремительно, что даже запах его казался теперь неприятным. Говорила же, что не надо все портить. И не ему первому говорила, с тем же результатом – ну не понимают мужики таких вещей. Ведь если являешься стороной принимающей, а не проникающей, все гораздо сложнее…
Катя потихоньку включила фонарик, направила его на окно и подползла к подоконнику, чтобы посмотреться в уцелевший кусок стекла. Ну, так и есть – вся растрепанная, одна щека опухла, морщинки проступили. Еще не хватало, чтобы все испортивший неудачник Павлов проснулся и увидел ее такой. Катя яростно потерла отечную щеку, зажала в зубах резинку для волос и стала заплетать косу, чтобы снова лечь спать и проснуться уже в более приличном виде.
Ночные бабочки белыми пятнами мелькали в тусклом свете фонарика, стукались о стекло, не догадываясь его облететь. Катя позевывала. Одна бабочка, крупная, все вилась в отдалении, а потом решилась наконец приблизиться, надвинулась на кусок стекла и внезапно закрыла его целиком. Теперь Катя видела свое отражение не на темном фоне, а на белом, с черными пятнами, в которых она после секундного замешательства опознала гротескные черты лица: размазанные глаза на разном уровне, широченный рот, к которому были пририсованы клыки, какой-то ржавый штырь вместо носа.
С той стороны в окно смотрело воскресшее и преображенное пугало, буравя Катю угольно-черными кляксами глаз. Лицо, изображенное на старой наволочке, получилось необыкновенно свирепым. Катя вспомнила, как собственноручно вытряхивала из этой наволочки опилки, землю с комьями мягкого мха. Теперь щека и лоб у пугала были разорваны, и оттуда торчала грязная, мокрая трава.
Катя вскочила, сжимая в руке фонарик, и пугало тоже выпрямилось, заслонив собой все окно. Оно воссоздало себя совершенно другим, и почти ничего человекообразного в его облике не осталось. Голова переместилась куда-то на грудь, конечностей стало гораздо больше, уходила во мрак длинная ломаная спина…
А еще пугало вооружилось. Оно обзавелось многочисленными шипами из гвоздей, заточенных велосипедных спиц и просто каких-то штырей. В дело пошли даже металлические крышечки от бутылок, которыми земля вокруг заброшенной дачи была буквально усыпана. Теперь они были глубоко вбиты в его деревянное тело, так что снаружи остались только острые края, расплющенные и чем-то заточенные. Катя явственно представила себе – чирк, и расходится нежная человечья кожа… Шипы и лезвия были везде – они драконьими когтями поблескивали на многочисленных то ли руках, то ли ногах пугала, топорщились вдоль казавшейся бесконечной спины, железным нимбом окружали свежеобретенное лицо. И на острия, из которых состоял нимб, были насажены те самые птичьи головы.
Пугало, не сводя с Кати нарисованного взгляда, двинулось вперед, звякнув остатками оконного стекла, но тут же отпрянуло. А Катя, чувствуя, как все внутри стынет от ледяного ужаса, протянула к нему трясущуюся руку:
– Стой. Прости меня. Я не трону…
Пугало застыло на месте, подергивая головой и изгибая свою чудовищную сороконожью спину. Оно как будто тоже боялось. А Катя вспоминала, как рубила его топором, рвала на части кургузое пальтишко.
– Поговори, – все бабушкины словечки разом вылетели из головы, да и не знала Катя, как нужно обращаться ко «всяким, у которых своего тела нет». – Поговори со мной. Что вам нужно? Зачем пришли? Кто вы?
