И на всю дачу загремела вдруг электронная мелодия – старенький телефон полз по полу, жужжа и играя «К Элизе» Бетховена. От звонка проснулся Никита, подскочил, испуганно охнув. Катя, не оборачиваясь, замахала на него руками, пытаясь одновременно призвать к тишине и указать на телефон. У Никиты глаза на лоб полезли, когда он увидел пугало за окном, но все-таки он сообразил, схватил телефон и после секундного колебания поднес его к уху. И сдавленный, полностью лишенный дыхания голос просипел из трубки так громко, что Катя тоже услышала:
– Сос-с-седи… – а потом вдруг затараторил, меняя тембры и интонации: – Убили, убили, убили, убили!..
И пугало исчезло в темноте, послышался шум и треск веток. В трубке тоже затрещало, а потом дико, тоскливо завыло, и Никита, окончательно проснувшись и испугавшись до полусмерти, отшвырнул телефон подальше.
– Держи его! – отчаянно крикнула Катя и, схватив подвернувшуюся под руку палку, вылетела за дверь. Никита с топором наперевес рванул следом, а в ушах у него по-прежнему шипел полный яростной, неизбывной обиды голос: «Убили, убили!..»
Невероятно длинное, похожее на шагающую кинетическую скульптуру пугало металось по ночной улице, ломая кусты и с грохотом ударяясь о заборы. Когда Кате удалось наконец догнать его, она вцепилась в одну из деревянных ног и с отвращением почувствовала, как та движется, почти пульсирует под ее пальцами. Пугало с легкостью отшвырнуло ее, распластало на потрескавшемся асфальте и нависло сверху. От матерчатого лица с перекошенным ртом по-прежнему пахло мышами и пылью. Катя зажмурилась – скорее даже не от страха, а просто чтобы не видеть этой нарисованной углем свирепой боли, этих ран-прорех на щеке и на лбу, – но тут раздался глухой удар топора, и пугало ее отпустило. Это Никита рубанул его по спине, лишив сразу трети многолапого тела. Отсеченная часть скатилась в канаву и забилась там исполинским полураздавленным пауком. Пугало ринулось к Никите, но снова налетело на топор и попятилось. Сзади была ограда чьего-то участка. Катя крикнула, что надо отрубить голову – хотя вовсе не была уверена в том, что даже после этого пугало остановится, – но было уже поздно. Молчаливое чудовище вздыбилось во весь оставшийся рост, ухватилось за забор и перекинуло извивающееся тело на другую сторону.
Катя и Никита на секунду оцепенели, поняв, что сотворенный ими монстр идет к людям. Никита перемахнул через забор вслед за пугалом, а Кате не хватило сил и роста, и она бросилась искать калитку. Калитка оказалась заперта на замок, и пока она в отчаянии пыталась ее выломать, раздался звон стекла, в освещенной даче замелькали человеческие фигурки. Потом Никита крикнул:
– Не трожь его!
И все утонуло в шуме и воплях, таких беспомощно-истошных, что Катя сначала забарабанила по доскам, закричала, срывая голос, в ответ. Чушь какую-то кричала: «Не надо, хватит, не надо, пожалуйста!..» – а потом сползла на землю и застыла, крепко-накрепко зажав уши ладонями.
Здесь, у калитки, ее и нашли разбуженные криками вьюрковцы. Усова среди них, к счастью, не было. Спросонья никто не понимал, что вообще происходит, да и Катю дачники боялись – не решались приблизиться, все топтались поодаль, высматривая, не торчат ли у нее изо рта клыки, не отросли ли когти или, к примеру, рога. Наконец Андрей и собаковод Яков Семенович, как самые храбрые, подошли и подняли ее на ноги. Зубов и когтей не обнаружилось, лицо у Кати было вполне человеческое, чумазое и заплаканное. Она не сопротивлялась, только безостановочно и беззвучно что-то шептала.
Пугало, как выяснилось, залезло во владения Клавдии Ильиничны. Вечно сюда всякую нечисть будто притягивало, будто знала она, кто во Вьюрках главный. Спать Петуховы еще не легли, и в одном из окон дачи сверкала старая люстра-каскад с прозрачными пластмассовыми подвесками, из тех, что висели когда-то в каждой приличной квартире. Туда пугало и метнулось – то ли просто на свет, как огромный мотылек, то ли этими самыми подвесками соблазнилось, переливающимися и заостренными на концах. Не оно первое соблазнилось – люстра и без того была щербатая, пострадавшая от племянников, и на дачу ее в свое время сослали именно за не слишком презентабельный вид.
На звон разбитого оконного стекла и грохот прибежал Петухов – и сначала обмер, увидев шипастого многолапого монстра, уже воткнувшего в свою наволочную голову с десяток подвесок на манер короны и теперь пытающегося выдрать люстру из потолка целиком. Сначала обмер, а потом схватил кочергу и бросился защищать от чертовой твари свою люстру, свой дом, свою Клавдию. Тогда-то Никита, увидевший все это с улицы, и заорал, сам не зная, к кому обращается – к Петухову или к пугалу:
– Не трожь его!
