Какими только способами не борются с вирусами учителя информатики в школах! Безрезультатно. «Вылеченные» школьные компьютеры заражаются на следующем же уроке. Приходит, например, некий обормот Маурисио Буэниссимо и сует дискетку, полученную от дружка-соседа. И нате вам, готов компьютер! Возись теперь с ним, форматируй, конфигурируй, проклинай все на свете. А с ученичков — как с гуся вода, взятки гладки. Интересно, что иногда на ученических дискетах мирно уживаются по четыре-пять различных типов вирусов, одна и та же программа может оказаться зараженной несколько раз, инфекции наложены одна на другую.
Дискетки мы лечим, разбираем «проблему». В течение этого процесса все замирают, слушают каждое мое слово. Если бы хоть раз мне не удалось справиться с не запускающейся игрой, я уверен, что все присутствующие молча повернулись бы и ушли из моего локаля навсегда. Ошибок они прощать не умеют, да и не желают. Ушли бы без насмешек, спокойно. Потому что если «сеньор не понимает», то зачем же терять время и зря к нему ходить? Логично. Но я никогда не ошибаюсь. То, что им кажется сложным и нередко непостижимым, для меня настолько давно пройдено, что я часто сажаю за компьютер Машу — пусть она объяснит. Между прочим, Маше ошибаться можно. Маша — не «сеньор специалист», с нее и спрос невелик.
Кстати, первое время Маша была предметом удивлений и обсуждений. Девчонка, так бегло стукающая по клавишам, так запросто разбирающаяся в «Windows-NT» и так легко решающая загадку «дэль диско проблематико» (проблемной дискеты), — это что-то невиданное, экзотическое и ненормальное. Но прошли недели, месяцы, и все привыкли. Хотя смущение из-за своей «мужской слабости» перед девчонкой все еще отчетливо читается на лицах пацанов.
Мои заработки невелики, но нам уже удается неплохо откладывать. Раз в неделю я бегу в «Продубанко» и сдаю «монету». За вычетом налогов и прочих расходов прибыль не опускается ниже семисот долларов.
— Не густо, но в Москве ты бы так не заработал, — резонно замечает Валентина.
Господи, разве я спорю! Для Москвы мои бизнесменские таланты слишком ничтожны, меня бы скушали мафия и местная власть. А скорее всего, мне никто не позволил бы открыть лавочку. Москва — особое место, о ней и разговор особый, и люди там выживают особые, не то что я.
Недавно прочел в Интернете отличную статью о причинах Перестройки. Согласен почти со всеми пунктами. Но резанула одна фраза. Автор пишет: «Никто не мог и представить в то время, что Россия с ее могущественных высот докатится до уровня латиноамериканских стран…» С этим согласиться не могу, и не в силу каких-то политических убеждений (таковых вообще не имею, не верю я в политику), а по факту. Россия никогда не докатывалась до уровня латиноамериканских стран, потому что катиться можно только вниз, под гору, а не наверх. Уровень свободы, сознания, доброты и морали в латиноамериканских странах пока остается недосягаемым для России, это нужно откровенно признать. Россия лишь начинает восхождение к этим вершинам. А экономика — она лишь падчерица морали, это теперь понимают даже в России.
Но я — русский человек. Да, мать у меня полька, отец украинец, а я русский. Они тоже были русскими. Русскость — это наднациональное свойство, своеобразие души. Спросите меня, верю ли я в возрождение России, и я вам отвечу: для России нет нужды возрождаться, ибо она никогда не умирала. Реинкарнация не требуется живым. Россия живет, и все, что было, что есть и что будет, — это жизнь государства, жизнь многонациональной русской нации, жизнь, ни на мгновение не прекращавшаяся ни в десятые, ни в тридцатые, ни в семидесятые годы, никогда. Оздоровление — более верное слово. Полностью здоровых государств, как и полностью здоровых людей, в природе не бывает. Можно быть более здоровым или менее здоровым. Вот о здоровье России придется позаботиться всем, кто ее любит.
Любим Россию и мы, живущие в Эквадоре. Нас трое, обыкновенная семья, крошечная пылинка, занесенная пока еще теплыми ветрами на край Земли Инков. Разве это удивительно? Разве сын, который уехал и живет далеко за морем, уже не любит свою мать, оставшуюся в родном доме? Любит, помнит, жалеет, ждет от нее весточек и надеется, что здорова она, что не хворает.
Нас не мучает ностальгия. С другой стороны, нас не отторгает и наш новый мир. Конечно, мы никогда не станем эквадорцами в полной мере. Да и кому это нужно? Но тосковать о Родине — это слишком по-детски. Она всегда рядом, мы читаем ее газеты, смотрим ее клипы через Интернет, иногда участвуем в полемике на электронных страницах, слушаем радио, крутим диски с Высоцким и «Наутилусом». Русскую водку тоже хотя и редко, но пьем. И так ли уж велико расстояние, отделяющее нас от Москвы? Восемнадцать часов. Даже смешно. Это ровно, час в час, вдвое меньше, чем поездом от Москвы до моего родного Пятигорска. Значит, мы вдвое ближе к Москве, чем пятигорчане. Вот такая у нас здесь арифметика.
