– Все, что ты только – что перечислила, не касается меня. Да, может я и циничная, но такой нужно быть, чтобы выжить в нашем мире, а точнее, в этом дворце. Ты же сама мне говорила, что при дворе нужно уметь не только держать язык за зубами, но и уметь плести остроумные интриги, – женщина горько улыбнулась, и теперь ее улыбка показалась мне жалкой и мерзкой.
– Да, только благодаря молчанию и уму можно остаться на высоте в королевских резиденциях. Но не нужно плести интриги против тех людей, которые долгое время служили вам и всему вашему род долго и преданно, как пес служит своему хозяину.
– А именно? Что это за люди? Уж точно не ты, моя дорогая. Наш разговор заходит в тупик, я не хочу его продолжать. Иди, разыщи того пажа, которого своей истерикой ты напугала до смерти, и скажи, чтобы он показал покои, где мы будем жить. А лучше, поговори с мадам д’Аконье. Пусть она тебе расскажет, что значит верность. Ступай, – я долго и мучительно смотрела гувернантке. Было чувство, что я предала и оскорбила не ее, а саму себе. Но, нужно, прежде всего, помнить то, что я – благородная девица, в чьих жилах течет голубая кровь Бломфилдов.
Покои мне и моим слугам выдали неважные. Скорее, они были похожи на каюту в корабле. Душные, с низким потолком, они казались бочкой. Интерьер был простенький, без капли роскоши. Стены выбелены, пол устелен тростником. Лишь в углу, над моей кроватью, весели два гобелена с католическим содержанием и, начищенные до блеска, три серебряных щита с гербами Лондона.
Полог кровати был сделан из грубой ткани, не имевшей никаких узоров и бахромы. Две лампады располагались у изголовья ложа, а еще три – у письменного стола, по которому были разбросаны перья и бумага. Окна выходили в открытую галерею, и кроме венецианского стекла и ставень я не смогла ничего разглядеть. А так хотелось полюбоваться садом, понаблюдать за прогулками венценосных особ. Но меня поразило другое: отсутствие камина. Я не понимала, как можно провести осень и зиму без очага. На мои требования Марилино, пусть по ее душу придут все демоны ада, лишь усмехнулась, сказав, что еще до холодов я буду в Суффолке. Уж лучше бы я жила в общих покоях с остальными фрейлинам, чем мерзла здесь. С левой стороны находилась маленькая дверь, которая вела в комнату слуг, где должны были спать Амелия, Паскуаль и Мелли. Я ахнула, когда увидела, какие им предоставили условия. Это была даже не комната, а сарай для домашней утвари. Лежанка устелена не простынями, а сеном, вместо подушек – груда соломы. Не было ни свечек, ни лампад, ни камина. Вдобавок, везде гуляли такие сквозняки, что простудиться ничего не стоило. В «покоях» веял тошнотворный запах нечистот и тухлятины.
– Я, конечно, все понимаю, миледи, но мы же не свиньи, чтобы так жить! Это не комната для прислуги, а стойло для лошадей. Хотя бы удостоились две свечки поставить и кровать тканью застелить, – бушевала Амелия, расхаживая по деревянному полу.
– Я тут причем? Такую «опочивальню» дала мадам д’Аконье, а не я. Ты думаешь, у меня покои лучше?
– У вас хотя бы ложе человеческое и свечки есть. Эта итальянская старуха могла подумать хоть о том, что здесь будет жить и ребенок. Да Паскуаль в первую ночь, проведенную в этом курятнике, лихорадку заработает. Я умоляю вас, поговорите с той старой ведьмой. Она вас послушает, – я тяжело вздохнула, понимая, что уже и сама хочу уехать из этого дворца. Да, правда говорили, что вражда с наставницей юных фрейлин до добра не доведет.
– Амелия, я все понимаю, но с мадам д’Аконье сейчас лучше не ссориться. Перетерпи нескольку дней, все равно после турнира мы уедим. Когда Мелли вернется от лекарки, скажешь, чтобы зашла ко мне. А сейчас, я прошу тебя, помойся, поешь и ложись спать. Паскуаля я заберу к себе, пусть у меня в покоях поживет, – недовольно фыркнув, няня, не раздеваясь, поудобнее устроилась на лежанке, и через несколько минут уже мирно спала.
Ближе к вечеру стало холодать, и паж, не привыкший к такому холоду, принялся кашлять и чихать. Окутав его в меховую шаль, я нежно пролепетала: – Мой дорогой, ты целый день ничего не ел, ослабнешь.
– Я не голоден, миледи. Просто у меня сильно болит горло и голова, – сонно ответил малыш, почти не открывая глаз.
– Господи, да у тебя жар! – воскликнула я, увидев капли пота на горячей лбу ребенка: – Потерпи, я сейчас позову лекаря.
– Амелия! Амелия! – позвала я гувернантку, но в ответ была тишина.
– Миледи, мне плохо…, – едва разжимая губы, прошептал Паскуаль.
– Паскуаль, мальчик мой, все будет хорошо. Сейчас придет доктор, даст тебе лекарство, и ты уснешь, а утром будешь здоровый, – шептала я, хотя сама ни капли не верила в правдивость своих слов. Если у мальчика начнется лихорадка, беды не миновать, ибо дети очень трудно такое переносят, и в большинстве случаев Господь забирает их. Мне стало дурно при мысли, что Паскуаля не станет. Нет, я была вынуждена спасти его, он должен встать на ноги… Должен…
– Амелия! Где тебя сатана носит?! – выкрикнула я, когда на пороге появилась гувернантка, сонно протирая глаза:
