Словарь, где слово от словца
другим отделено,
но одиночество творца
сливается в одно...
Творец наш страшно одинок,
о нём подумай, царь,
когда вотще звонит звонок
и не подходит тварь.
* * *
Чёрное небо стоит над Москвой.
Тянется дым из трубы.
Мне ли, как фабрике полуживой,
плату просить за труды?
Сам себе жертвенник, сам себе жрец
перлами речи родной
заворожённый ныряльщик и жнец
плевел, посеянных мной, —
я воскурю, воскурю фимиам,
я принесу-вознесу
жертву-хвалу, как валам, временам
в море, как соснам в лесу.
Залпы утиных и прочих охот
не повредят соловью.
Сам себе поп, сумасшедший приход
времени благословлю...
Это из детства прилив дурноты,
дяденек пьяных галдёж,
тётенек глупых расспросы — кем ты
станешь, когда подрастёшь?
Дымом обратным из неба Москвы,
снегом на Крымском мосту,
влажным клубком табака и травы
стану, когда подрасту.
За ухом зверя из моря треплю,
зверь мой, кровиночка, век;
мнимою близостью хвастать люблю,
маленький я человек.
Дымом до ветхозаветных ноздрей,
новозаветных ушей
словом дойти, заостриться острей
смерти при жизни умей.
Евангелие
1
Кто рос и серебро на ус
наматывал в пути,
тот золота приятный груз
губою ощути.
Попробуй золото на вкус,
кто в тридцать смог найти,
как и Господь наш Иисус,
пославшего почти.
2
Иосиф Бродский умер,
стихи на Рождество
теперь слагает Кушнер,
как может, за него.
На третью годовщину
сложу и я стихи.
Младенца и мужчину
не бойтесь, пастухи.
* * *
Каждое утро Господне
кто-то стирает с доски,
кто-то до блеска сегодня
мне прочищает мозги,
чтоб не осталось пылинки
там от вчерашнего дня,
буковки или картинки...
Кто-то ревнует меня.
Жизнь
Теснее, и проще, и строже
мужчины общаются с ней.
Как с женщиной, Господи Боже!
А я не желаю тесней.
Мне кажется, тесно и строго
и так уже в доме моём,
как будто под Господа Бога
часть зданья сдаётся внаём.
И жизнь для меня — прихожанка,
Мария, что в прошлом грешна,
а ныне — твердыня, жестянка,
гражданка, чужая жена.
* * *
Ты тёмная личность.
Мне нравишься ты
за академичность
своей темноты.
В тебе ни просвета.
Лишь ровный огонь
обратного цвета.
Лишь уголь нагой.
И твой заполярный
я вижу кошмар
как непопулярный,
но истинный дар.
* * *
Не меняется от перемены мест,
но не сумма, нет,
а сума и крест, необъятный крест,
перемётный свет.
Ненагляден день, безоружна ночь,
а сума пуста,
и с крестом не может никто помочь,
окромя Христа.
* * *
Заклинаю всё громче,
не стесняюсь при всех,
отпусти меня, Отче,
ибо я — это грех.
Различаю всё чётче
серебрящийся смех,
не смеши меня, Отче,
не вводи меня в грех.
* * *
Мальчик слабохарактерный,
молодой человек
с незажившей царапиной,
я прикладывал снег,
падал снег, я прикладывал,
и покорством своим
я покойников радовал,
досаждая живым.
* * *
Всё сложнее, а эхо всё
проще, будто бы сойка поёт,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врёт.
Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что — Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.
23.3.99
Двадцать третьего третьего
девяносто девятого.
Не загадывай впредь его,
ибо беден загад его.
Ибо царствен закат его,
несмотря на столетье
и коллапс тридевятого,
как желание третье.
Стихотворения,
не вошедшие в сборники
* * *
Дай поцелую, дай руки дотронусь
через века.
Невероятно важная подробность
твоя рука.
У выпускницы ямочки играют,
и желваки
по скулам, как лады, перебирают
выпускники.
Ты смелая была и не ломака.
Через века
мне ножницы, и камень, и бумага
твоя рука.
Народная драма
К Ивану-да-Марье я третьим примкну
последней любовью заняться.
Безносая смотрит, прилипнув к окну,
но не на чем ей удержаться.
С Иваном-да-Марьей, а больше ни с кем.
Утихни, хиппарь-колокольчик.
И глух, наедаясь любовью, и нем,
Иван отступить не захочет.
И Марья к иконам глаза отведёт,
но третьего чревом признает,
простые слова для Ивана найдёт,
и смерти дурак уступает.
Любви пересол проберёт по спине:
не ветром склонённая Марья —
докуда коса дорастает ко мне...
Настенный сорву календарь я —
всё кончено!.. Сельский захлопает клуб
и фабрики цех трикотажный.
Вот так же и мы на убой и на сруб, —
С любовью подумает каждый.
Вина
С каждой станции вина мне кивала
и цветы, как на могилы, бросала,
назидательней иного кимвала
пятаками, как из гроба, бряцала.
С каждой станции оранжевой ветки
самодвижущегося лабиринта,
самоцветы и гранит пятилетки
разменявшего на кафель обидно.
Так проходит колебанье состава,
Когановича хозяйственный подвиг,
Ногина святого сводника слава,
тряхомундия транзита проходит.
Чем ты хочешь напугать меня, дура?
Ты — Вина и занимала за Болью.
Провалившаяся кандидатура
эскалатора, что движим любовью.
Я сморгну легко видение морга,
уступлю моей принцессе ступеньку,
ждать велю на стороне Военторга
и продам, как в старину, за копейку.
* * *
на окраине на окраине
где в овраге цвела сирень
и у девочек как при барине
трепетала в аллее тень
и у мальчиков как при Бунине
вышиваньем пятнала грудь
тень берёзы седой игуменьи
