я, блаженный, свободен от них.
* * *
Сегодня играем в четыре губы
Весь вечер. Какая метель на дворе!
Гленн Миллер — архангел блестящей трубы —
С небес позавидует нашей игре.
И волос, мешающий пить языку,
Подброшенный в воздух, летящий, как звук,
Немало видавший волос на веку
Гленн Миллер подхватит и спрячет в мундштук.
Гленн Миллер, когда мы отправимся спать
Под фиоритуры блестящей трубы,
Как тонкий ценитель, позволь нам опять...
До следующей встречи... В четыре губы...
Пришелец
Он произносит: кровь из носа.
И кровь течёт по пиджаку,
тому, не знавшему износа
на синтетическом веку,
а через час — по куртке чёрной,
смывая белоснежный знак,
уже в палате поднадзорной —
и не кончается никак.
Одни играют на баяне,
другие делят нифеля.
Ему не нравятся земляне,
ему не нравится Земля.
И он рукой безвольно машет,
как артиллерии майор...
И всё. И музыка не пашет.
И глохнет пламенный мотор.
* * *
Минул год от рожденья таковский,
был таков под бенгальский огонь
тигр бенгальский... Но прежде Тарковский
протянул ему с мясом ладонь.
Очи хищника пуще магнита,
в сувенирный трескучий мешок,
в морозящий стакан сталагмита
тигр свершает последний прыжок.
И на смену ему за добычей
представители фауны — в ряд:
обезьяний, собачий и бычий,
будто в тире курортном стоят,
оживают под пенье курантов,
начинают ходить по дворам
партработников и эмигрантов,
всех, пока ещё имущих срам.
* * *
Продолжается долгая повесть
безо всякой сюжетной канвы,
дождь полощет шершавую полость —
полость рта пациентки Москвы.
Распласталась на каменном кресле
и боится, предчувствуя боль,
краном в корни окраин залезли,
как машинкой с приставкою «бор».
Не кричать... Потерпеть полминуты...
Не кусать за мизинец врача...
Влажным воздухом клёны надуты,
заговоры свои лепеча.
Феб с фронтона Большого театра
не успел поменять лошадей...
Жизнь и смерть и леченье — бесплатно
Пожалей её, ну, пожалей.
* * *
Сырой, как арбузная корка,
и серенький, словно обложка
болгарского диска битлов,
был вечер, упрямо и колко
накрапывал дождь, неотложка
ныряла в провалы дворов.
И я пожелал ей удачи,
вернее, не ей — человеку,
на помощь позвавшему... Я
купил два билета без сдачи
в ненужную мне дискотеку,
чтоб спрятаться и от дождя.
Пэтэузник
Пэтэузник походкою бравой
Пересёк новостройку насквозь,
Раньше жил он в самой златоглавой,
А потом переехать пришлось.
С мамой-папой гулял по Петровке,
В зоопарке кормил лебедей.
Было близко всё — три остановки
В окруженье спешащих людей.
Этот мир новостроечный узок,
И поэтому проще, чем тот, —
Хочет квасу попить пэтэузник
И в пятнадцатый квартал идёт.
Там ларёк, а в конце пятилетки
Прорубить обещали метро...
На Палихе сквозь чёрные ветки
Видно нового дома ребро.
* * *
Эти яблоки — белый налив —
Ночью падают выстрела глуше.
Им вослед (благородный порыв!)
То же самое делают груши,
Наудачу срываясь с ветвей...
Огорожен садовый участок,
Плодопад чернозёмных кровей —
Время наших приездов нечастых.
* * *
В городе негде нам кофе попить.
В городе негде нам вместе побыть.
В городе странном с языческим именем,
рядом с Советом Министров и Пименом
Рядом с Кузнецким мостом и Беляево.
Не обижайся. Не я выбирал его
для отношений каких бы то ни было.
Мне не позволили этого выбора.
Для отношений интимных и дружеских
тысяча комнат и тысяча Пушкинских
необходимы бывают по поводу
жизни моей... Что до этого городу?
* * *
О вы, идущие по трое
бойцы, ночные патрули
в плащах военного покроя,
достать врага из-под земли,
я вас придумал прошлым утром,
болея, мучась животом,
вы мне казались чем-то путным,
но разонравились потом.
Не представляя, что же дальше,
я произнёс как на духу:
поэзия не терпит фальши
и рыла хитрого в пуху,
и с кем я, деятель культуры,
кровь подменяющий водой
и заводящий шуры-муры
с идеей творчества святой?
Пустопорожняя реторта,
круги павлиньи на воде,
вас ждёт вопрос «какого чёрта?»
на страшном будущем суде.
О фиги жалкие в карманах
заместо пламени в груди,
в заветах, ведах и коранах
вам оправданья не найти!
У вас проходит этот номер,
пока проходит пятый номер.
Вот-вот он скроется вдали...
И всё... ночные патрули.
* * *
Он перешёл на Кольцевую линию
Без страха и упрёка, целиком.
Пустой желудок гнал его на синюю,
Душой он был на жёлтую влеком.
Вся схема мирозданья — круг с присосками —
Предполагала выбор цветовой.
Между двумя планетами московскими
Как по орбите он — по Кольцевой.
* * *
Там сочиняются стихи,
там дует ветер из фрамуги,
и рекреации в испуге
от беготни и чепухи.
Какие бедные слова,
какая немощь и натуга,
и пыль в два пальца... Ты, фрамуга,
самим названием мертва.
В нетопыриное дупло,
в непроходимый карк и скрежет —
вали отсюда! Здесь тепло,
и ежели не брызжет — брезжит.
Ты, рекреация, туда ж.
Не тополиной парусиной —
нетопыриной Палестиной
ты станешь и потомство дашь...
Вы — злополучные штрихи
на выпускном и ломком глянце,
как лямки цепкие на ранце —
назад, обратно, где стихи...
Окно в январе
(1995)
* * *
Вот лежит человек, одинок,
поднимается к небу дымок
из его сигареты, набитой
чёрт-те чем и набитой на треть.
Если выпотрошить, растереть
на ладони — одною обидой
будет больше на этот режим,
и на критику с мест, и зажим
