— О, вы уходите в поход! — бравый акрит топорщил воинственные усы. — А я все лежу, правое копыто, хе-хе-хе, совсем отказало… Какие вы счастливцы!
Любопытно, что он не сделал ни малейшей попытки узнать, как же все-таки удалось Денису освободить Фоти, о которой он когда-то так страдал. Зато преподобный кир Валтасар, когда шли к акриту и обратно, не переставал выпытывать, какие такие связи у Дениса есть при дворе, что ему удалось получить пожалование на столь лакомый участок, как феод Русина. Впрочем, Денис и без особого расспрашивания понял по этим разговорам, что кир Валтасар о нем кое-что знает, больше, чем можно было бы предполагать…
Вошла чопорная прислужница с головою точно огурец, обмотанный черной шалью. Внесла столик и кувшин с водою. Ласкарь вспомнил ремесло своего бывшего товарища, Дениса, который ведь прославился тем, что самого василевса лечил, и покорнейше просил, чтобы он его осмотрел как врач.
Отказаться было нельзя, хотя Денис понимал, что лучше бы этого не делать.
Размотали несвежие бинты, отодрали коросту. Ранка, однако, не показалась Денису опасной, хотя имелось некоторое воспаление, от нее и лихорадило. Сюда бы пару таблеток антибиотиков. Преподобный кир Валтасар, утратив обычную свою умильность, с большой ревностью смотрел на манипуляции Дениса.
— Я давал жаропонижающее, — сказал он. — Настойку из рододендрона.
«Э, да ты здесь не только идеолог!» — усмехнулся Денис и потребовал: нельзя ли раздобыть спирта? Слово это греческое, но они его просто не понимают. Денис жестами объяснял: промыть, промыть ранку! Круглый кир, совершенно уже похожий на готовящуюся взорваться бомбу, говорит:
— Я каждый день обмываю ее святою водой!
Рано утром на пригорок над Филарицей, что возле церкви Сил бестелесных, выехали три всадника в монашеских рясах поверх панцирей. Ударили церковные била — так призывались подданные к выслушиванию указов и распоряжений. Вооруженные монахи от имени Аргира, архидуки Пафлагонской области, объявили, чтобы церковные люди и миряне, акриты и стратиоты отнюдь не слушали изменнических речей ссыльного принца Андроника, на посулы его не поддавались, походом с ним на столицу не ходили. Щедро обещались всякие неприятности и кары.
— Попы особенно всполошились, — сказал Фома, старший из сыновей Русиных, выпивая целый ковш огуречного рассола. — Принц их не любит.
Не успела улечься пыль за поповскими конями, которые ускакали обратно в Амастриду, на пригорке у церкви Сил бестелесных захрипел военный рог и забряцали те же била. А все уже шли на пашню.
— Глядите, опять в медяшку бьют, — Фома по случаю головной боли на пахоту не ходил, даже на свою, а отлеживался на отцовской постели. — Да это Пупака! Братцы, да это же Пупака со своими!
Действительно, на сей раз это были зазывалы принца — всем известный богатырь Пупака и его дружинники. Впечатлительным крестьянам он представлялся могучим, как Самсон, мощным, как винная бочка, громогласным, как извергающийся вулкан, которых, кстати, в этой провинции имелось немало. На самом деле роль его была чисто декоративной: он держал богато расшитое феодальное знамя принца Андроника, на котором был огнедышащий дракон.
На самом же деле в роги дули его трубачи, в била били стукачи, посулы Андроника объявляли голосистые вещуны.
Пупака с оруженосцами призвали, наоборот, к самым противоположным деяниям: все бросать и двигаться за Андроником на столицу. Малолетний император в опасности, он в лапах заговорщиков, в империи развал, беспредел — пора с этим кончать.
Сев подходил к концу, надо было в оба следить, чтобы ленивый мужик на барщине чистенько бы пропахал, проборонил, огрехов бы не оставил. Поля были разбросаны по горным террасам, всюду шли работы, нужен был глаз да глаз. А тут горячие споры на темы мироздания, то на постоялом дворе у Анны и Стративула, то у очага на каком-нибудь анатолийском дворе.
Служилые люди: стратиоты, акриты, поколениями воспитывавшиеся в сознании долга — идти в поход по призыву власти, на сей раз не знали, как им поступить.
Пупака перемещался со двора на двор, там с часок посидит, тут бочоночек усидит, женщинам позволял расчесывать костяными гребнями свои роскошные кудри, пели песни хором, под аккомпанемент какой-нибудь доморощенной арфы с двумя-тремя струнами. Чаще всего это:
Они вошли в курятник через пару буквально минут, как оттуда выскользнула Фоти, накинув на себя какую-то козью попонку.
Щурясь после яркого утреннего солнца во тьме сарая, они наконец увидели Дениса, сидящего, свесив ноги, на постели из сенников. Денис уныло размышлял, сколько честных хохлушек по мановению матушки Софии сложили головы ради приезда гостей или угощения соседей. Опустел иерархический нашест!
Камерарий Ферруччи указал пальцем:
— Вот он, синьор Пупака, вот он! Бароны воюют, бароны пируют, а наш владетельный дон Дионисий спит себе в крестьянском сарае.
— Нехорошо, деспота, нехорошо, — подтвердил Пупака.
