Фоти пустила в ход все свои девичьи уловки, и ласкала доброго дедушку, и рассказывала ему какие-то потешки, и добилась-таки своего. Опустилась на колени, притянула рядом с собою Дениса, матушка София плакала, а старейшина рода их благословил.
Обратно ехали на конях, останавливаясь, спешивались, чтобы что-нибудь осмотреть. Господин обозревал свои новые владения.
Матушка София спрашивала не без тревоги:
— А вы не обидите мою Фоти? О, господин, она очень хорошая будет вам жена.
Денис чуть не сказал, что ему не надо ручательств, он сам успел во всем увериться. Склонился к седлу матушки Софии и поцеловал ее в лоб, туда, где под повязанным платом начинается ровный пробор.
Матушка София указала ему с пригорка участок пашни меж холмов. Два быка, напрягаясь, тащили плуг, царапая каменистую почву, люди, склонившись долу, подсобляли им при помощи веревки.
— Стыдно признаться, господин, это надел моего старшего, Фомы, вы его знаете. Не судите строго — но весь он тут. Семья его надрывается на пашне, а он разглагольствует по соседям, по трактирам и конь с ним гуляет боевой…
Они пересекли деревню, крестьяне поголовно были в поле — заканчивалось боронование, высаживали рассаду. Из дверей хижин и землянок, более похожих на логова зверей, выглядывали старики и дети. Все это напоминало Денису какой-то провинциальный зоопарк, только там, увы, было чище и веселее!
Денис хотел войти хотя бы в одну из хижин своих подданных, но Ферруччи решительно отсоветовал: «Синьор, это может быть истолковано ложно». Юному предку Колумба не терпелось властвовать, а его господин разводил какую-то антимонию…
А в Филарице продолжалось разливанное море. Можно было ожидать, что заботы у одного сконцентрировались на каком-нибудь клине, который не успевали допахать, у другого — он спешил переставить колышки на деревянной бороне, у третьего — переклепать железный свой шлем-шишак. Ничего подобного. Беспечные, как боги, они вокруг могучего Пупаки, сидевшего на ступеньках дома Русиных, танцевали сиртаки — бессмертный танец богов!
Сиртаки — это морская волна. Встав по двое к держа друг друга за пояс, они вертели друг друга туда и сюда, и пары ритмично двигались по кругу. Остро свистели, почти визжали семиствольные флейты-сиринги, тупо бил барабан, а некоторые танцоры ударяли плашмя лезвиями мечей в медные щиты, потому что это был танец уходящих на войну.
— Вы уходите в поход, — грустила Фоти, — а мы опять остаемся одни.
Ночью она спросила прямо: «Ты берешь меня замуж?» — «Да», — без колебаний ответил он. Она как будто и не рада была этому. «Перекрестись», — вдруг потребовала она. И внимательно следила в сумерках курятника, как он нерешительно, неумело крестится.
Всю ночь она сама насыщалась и насыщала его.
— Ах, — печалилась Фоти. — Как теперь все будет долго, как не скоро. Ты не знаешь наших порядков — оглашение, обручение, благословение, потом уже венчание… А тут еще поход!
Произнесла совсем уже загадочную фразу, над которой после долго думал Денис:
— А сколько людей, здесь и там, хотели б расстроить эту свадьбу.
Потом сказала еще:
— А помнишь, как мы бежали из столицы? Я любила тебя уже тогда. Но если б ты попытался взять меня силой, как другие, ничего б у тебя не вышло. А когда ты поборол волка, я твердо знала, что буду я твоя, и только твоя…
Денис целовал ее во тьме и уверял в любви, а она горевала:
— А в столице у тебя была принцесса, я уж знаю…
Наутро были проводы, и они решили заодно устроить оглашение. Матушка София вовсю хлопотала и заливалась слезами. Устин, и без того неразговорчивый, был сосредоточен, словно от предчувствия беды. Только молодежь похохатывала и шушукалась по углам.
А у крыльца стояли кони, готовые в путь, во вьюках и недоуздках. Пришел кир Валтасар, единственный, пожалуй, взрослый мужчина, остающийся в Филарице, благословил стол и трапезу. Стали говорить о возможных сроках венчания.
— Вы крещены во имя какого Дионисия? — интересовался кир Валтасар. — Иже с мучеником Кодратом или Дионисия Ареопагита в октябре?
— Я не крещен, — ответил Денис.
Матушка София уронила разливательную ложку, а блинообразное лицо кир Валтасара окаменело. Все прекратили еду и смотрели на Дениса.
Узнав, что принц собирается в поход, простой народ — углежоги, дровосеки, рыбаки, охотники — все, кому не надо выходить на пашню, заволновался. Собирались, толкуя нечто непонятное на своих языках. Малая Азия всегда была как проходной двор — хетты, персы, ассиряне, сарацины — кого тут только не перебывало! Поочередно свергали друг друга, обращаясь из господ в рабы, пока край этот не испекся в слоеный пирог. И то, что они не понимали друг друга, было очень удобно господам. Но и эти пролетарии в конечном счете соединялись.
В тот день, когда принц назначил своим сбор перед Вратами Трех Святителей — главными воротами Амастриды, — толпы дремучих мужиков собрались здесь с дубьем. Каждый смутно понимал, зачем он здесь ни свет ни заря, но такова была воля их безымянных вождей, а мужики привыкли всегда повиноваться какому-нибудь политику.
