Олесь наконец-то разглядел выплывший из ночного сумрака нос первой ладьи, услышал тихий плеск весел.
«Кажись, дело пошло!», – восторженно подумал он.
Легкие лодьи и лодки кильватерным строем в свободном створе проплывали мимо хеландий. Олесь, свесившись по пояс с палубы, вглядывался в лица родовичей на проплывающих насадах. Заметил, как на одной из последних лодок Ратмир, встав в полный рост, прямо в створе, осветив себя, указал знаком окончание операции. Выждав время, чтоб плеск весел смолк, Олесь подошел к бортовому светильнику, отсигналил Павлу, старшему второй команды.
– Нечай, по-тихому буди рабов, поднимайте якоря, идем к берегу. Скажи хлопцам, нехай стараются тишину не рушить.
– Есть!
– Гавран, становись к кормовому веслу. Все корабельные светильники потушить, – глухим голосом, почти шепотом, распоряжался Олесь.
В кромешной темноте оба византийских корабля сделали первые гребки по воде, и Дунай проснулся, осветился факелами на палубах других кораблей, вспучился беготней, выкриками команд и ругани.
До доростольского берега рукой подать. Уже не маскируясь, не пытаясь сохранить остатки тишины над рекой, Олесь в полный голос заорал:
– Ходу-у! Наддай рабам по тыквам, прибавь ход!
Привычные к гребле рабы, почувствовав ветер смерти над головой, навалились на весла, гул и гудеж наполнил нижние палубы хеландий:
– Гув-гу! – Поднимались и опускались весла. – Гув-гу! Гув-гу! – Корабли набирали силу хода, увеличивая скорость.
– Хорошо-о! Прибавь еще! – послышался Пашкин голос из темноты.
Оба судна на большой скорости шли на сближение с берегом, с разгона влетели на мелководье, прочно засели в грязи и песке берегового мула под днищем.
– Разбивай смыки на рабах! – распорядился Павел. Одним из первых подскочив с металлическим прутом-ломиком к запорному замку, за одно мгновение своротил его. Поползли цепи по проушинам, освобождая связующие колодки на ногах.
– В воду! В воду и бегом на берег!
Следующий запор, следующий, еще, еще. С нижних палуб насадов выпрыгивали на речное мелководье оборванные, грязные, вонючие люди, еще мгновение назад бывшие рабами. Выпрыгивали и бежали в сторону крепостных стен, рассеивая тучи брызг из-под ног.
Диверсанты покидали оба судна, оставляя на них только тела судовых команд и морских пехотинцев императора. Из цепи боевых кораблей вырвались огненные кометы пресловутого греческого огня, прицельно метко угодили в оба корабля, поджигая их. В сумерках утра, распугивая туман над водой, недалеко от береговой черты еще долго полыхали два костра, бывшие не так давно кораблями греческой эскадры.
А еще ночью на берегу Святослав с гриднями и старшиной, с Монзыревым и остатками его дружины, проведя нелегкое время ожидания, встречали кривичей, прорвавшихся через реку.
Обняв сына, князь пытливо заглянул ему в лицо.
– Отец, как же я соскучился! Если бы ты знал, как я хотел еще хотя бы раз увидеть тебя!
– Все, сынок, теперь ты у своих, теперь будет все хорошо. Идем во дворец, расскажешь, что с тобой было. Здесь, я думаю… – Святослав бросил взгляд на Икмора, – справятся и без нас.
А ладьи и лодки, бесшумно шурша днищами по песку, подходили к берегу одна за другой. С них тут же выпрыгивали люди, а сами насады вытаскивались подальше к стенам города. Монзырев не раз попадал в объятия вырвавшихся из Крыма людей. Радовался встречам.
– Прости, херсир, не сберег флот, – оправдывался Рагнар Рыжий.
– Николаич, здравствуй, старый черт! Я уж и не надеялся, что когда-нибудь доберусь до тебя, – говорил Горбыль, прижимая к груди Монзырева. – Уж очень конкретно эти гопники реку стерегли.
Дождавшись прихода диверсантов, под освещение двух кострищ на реке, Монзырев вместе с Икмором увел дружинников в город.
Весь двор у отведенного Монзыреву дома был забит людьми, яблоку негде упасть. Люди стояли, сидели кто где смог примоститься. В центре спонтанно образовавшегося круга восседали Монзырев, Икмор и Горбыль с воеводой Улебом – шел уже второй час повествования крымских страданий и приключений.
– В маленькой бухте, неподалеку от Балаклавы, мы его и похоронили. Жаль только, что до Лактриса так и не смог добраться, – вздохнул Горбыль, смахнул набежавшую непрошеную слезу со щеки.
– Хорошую смерть принял сотник, видно, при жизни у богов в любимцах ходил. Нам ему только позавидовать можно, – сделал вывод старый варяг.
Горбыль хмыкнул:
– Гунарович, мы ему и тризну добрую справили. Половину Херсонеса спалили да корабль увели. Только сам корабль, да и лошадей своих, бросить пришлось: после того как поняли, что к вам сюда с таким багажом не пробьешься, корабль утопили, лошадей выпустили на волю.
