А рядом с этими «неколыбельными» появились и другие, слегка похожие на мамины «колыбельные». Они пришли «оттуда», с другой стороны. Это были танго, фокстроты, вальсы-бостоны, совсем непохожие на песни 20-х и начала 30-х годов. «Дождь идет» («Дождь стучит по крышам, я его не вижу, я его не слышу, я полна тобой»); «Утомленное солнце» («Утомленное солнце грустно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви»); «Ты помнишь наши берега» («Когда на землю спустится сон и выйдет бледная луна, я выхожу одна на балкон, глубокой нежности полна…»). Для нас эти мелодии были чужими, хотя и звучали красиво. Некоторые из них исполнялись на каком-то непонятном языке, и я заменяла чужие слова немыслимыми, выдуманными и тоже непонятными – своими. И воображала, что пою на каком-то иностранном языке. А еще была смешная шутливая песенка «Борода». Мы с братиком потешались, сколько чего могло поместиться в бороде некоего деда: «А у Деда борода…»
Папа с большим удовольствием пел «песенку об отважном капитане», который «объездилмного стран… и везде… и в бою напевал он всюду песенку свою». Нам с Вовкой тоже нравилась эта песенка, и мы пели ее вместе с папой. Случалось, что папа своевольно несколько менял мелодию, не знаю, намеренно или случайно, как ему больше нравилось. Мама подшучивала над ним, но он не смущался. Он любил петь, хотя одним ухом слышал хуже. Но это ему не мешало. Мы тоже пели с папой, нас трогала песня «Раскинулось море широко» о грустной судьбе матроса-кочегара, которого мать-старушка напрасно ждет домой. Это были настоящие песни, не то что аристократическое «Утомленное солнце». Правда, мое отношение к ним изменится, когда я подрасту.
Да, это был замечательный подарок для всей семьи – патефон, привезенный папой. Он был тяжеленький, и пластинки – тоже. И надо было брать их осторожно, чтобы не разбить и не залапать-запятнать пальцами. Еще меня привлекала пластинка с ариями из оперы Чайковского «Пиковая дама», хотя у меня мурашки начинали ползать по телу, когда я слышала «три карты, три карты, три карты». А потом наш дорогой патефон поедет со мной в Узбекистан услаждать нашу жизнь. Там и останется.
Папа с мамой постепенно готовили меня к школе. Цифры и буквы я освоила. Труднее было в буквах видеть слова, а слова соединять в предложения. И открывать смысл. Это было самое радостное. У мамы хватало терпения учить дочку превращать отдельные буквочки алфавита в осмысленные выражения. Мама читала вместе со мной незатейливые стишки: «Идет бычок, шатается, вздыхает на ходу. // Ой, доска кончается, сейчас я упаду». Братику, наверное, было жалко бычка или зайку, которого «бросила хозяйка, под дождем остался зайка. Со скамейки слезть не смог, весь до ниточки промок». Я же, конечно осуждая нерадивую хозяйку или жалея робкого бычка, сумела понять, что с ними случилось.
Так вот мы и читали вместе с мамой, а иногда подключался к моему обучению и папа, когда находил для этого немного времени. Первая книжка, которую я прочитала самостоятельно, называлась «Белый домик», не помню имени автора. Там шла речь, кажется, о двух мальчиках, спасенных во время наводнения. Мама гордилась: Нела сама прочитала всю книжку! Это была семейная радость. Я мечтала о школе.
