Толик молча сел между ними. Они переглянулись, потом Олег положил руку ему на плечо.
— Ладно, не переживай. Подумаешь, на игру не поставили! В следующий раз сыграешь.
— Я сам отказался, — нехотя ответил Толик. — Не в этом дело.
— А в чем же?
Толик оглянулся, не слышит ли кто их, но все вроде следили за игрой. И он тихо сказал:
— Сергея арестовали.
Олег испуганно охнул и тоже оглянулся. Потом нагнулся к самому уху Толика и прошептал:
— За ту «пушку»?
Толик покачал головой:
— Нет.
— А за что же?
— За кражу.
Олег сочувственно причмокнул и больше ни о чем не спросил. А Толик подумал, что за каких-то четыре месяца он потерял троих людей: отца, Заводного и вот Сергея. И хоть разные у них беды, а причина одна: водка!
Занятый своими мрачными мыслями, Толик машинально следил за тем, что делается на поле. Но постепенно игра захватила его. Впервые в этом сезоне он наблюдал за игрой своей команды с трибуны. Когда стоял в воротах, не видел ни быстрых прорывов своих нападающих к воротам противника, ни тонких нитей разыгрываемых ими комбинаций. Ему тогда казалось, что мяч слишком долго гостит на их половине поля и слишком часто нападающие противника приближаются к его воротам. Но теперь со стороны он увидел, что это не совсем так. Увидел и хитроумные пасы полузащитников, и яростные атаки нападающих, и их мощные удары по воротам, и даже надежную игру защитников, чего раньше совсем не замечал.
Нет, положительно, игра ему нравилась. Она захватила его, как книга с острым, увлекательным сюжетом. И когда кто-то тронул его сзади за плечо, он досадливо отмахнулся.
— Здравствуй, Анатолий, — услышал он знакомый девичий голос, и, как всегда, когда он слышал его, теплая волна охватила его.
— Мила! Здравствуй.
Олег галантно поднялся, освобождая ей место.
— Садитесь.
Но она качнула головой.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказала она, глядя в глаза Толику.
Он с готовностью поднялся. Позавчера они повздорили с Милой, и теперь он решил, что Мила пришла «выяснять отношения» и мириться.
Размолвка эта была не первая, они, бывало, ссорились и раньше. И чаще всего причина была одна. Толика удивляло, что у Милы обо всем, особенно в литературе и искусстве, были крайние суждения: она или взахлеб расхваливала то, что ей нравилось, или чуть ли не с пеной у рта начисто отрицала то, что ей было не по душе. Толик чаще всего посмеивался над ее крайностями, считая, что этот максимализм — признак молодости и со временем пройдет. Мила обижалась на него, но обычно ненадолго.
А позавчера Толик похвалил понравившиеся ему стихи одного поэта. Незадолго до этого против него в газетах была развернута целая кампания. Поэта на все лады ругали за то, что, будучи за границей, он, по мнению обрушившихся на него критиков, вел себя недостойно: давал интервью представителям «желтой» прессы, во время выступлений горячо ратовал за действительную свободу слова и печати и за отмену цензуры, расхваливал произведения писателей, сбежавших за рубеж, и опубликованные там.
Толик не во всем был согласен с ним, тем более, что этих произведений он не читал. Возмутило его и интервью поэта с «битым» фашистским генералом — Толик не мог понять, как можно разговаривать с тем, кто был явным врагом, пусть и прошлым, но, несомненно, сохранившим свои взгляды и убеждения.
Но стихи поэта ему нравились, и он прочитал одно из них, особо запомнившееся, Миле.
Та так и взвилась!
— Да как ты можешь хвалить его стихи?
— А почему бы и нет, если они мне нравятся?
— Ты читал, как он вел себя за границей?
— Читал. Но ведь мы говорим не о его поведении, а о его произведениях.
— Одно от другого неотделимо! — отрезала Мила.
— Ну, знаешь... — пожал плечами Толик.
— Знаю! — перебила она. — Не может быть у него хороших стихов! Стихи пишутся из души, а какая же душа у человека, который наплевал на наши честь и достоинство!
— Ну, пошли лозунги и цитаты из газетной статьи, — буркнул Толик.
— А ты с этим не согласен?
— У меня свои взгляды на подобные вещи.
— Тогда ты такой же, как он... душевный эмигрант! — выпалила она.
Толика это задело за живое, но он решил свести все к шутке:
— Не только душевный. У меня уже и чемоданы уложены. Только вот пока не решил, куда бежать, в Израиль или в Америку. Ты не посоветуешь?
Но Мила его шутки не приняла.
— Твоя беспринципность... Твоя беспринципность, — она явно подбирала слово, чтобы больнее уколоть его.
— Ну что моя беспринципность?
— Твоя беспринципность вызвана только твоей бесхарактерностью, — нашла наконец Мила определение.
Толик рассердился. Он считал, что обладает сильным характером, и упрек в бесхарактерности вывел его из себя.
— А твоя принципиальность, — резко ответил он, — граничит с примитивностью.
— Ты все сказал? — ледяным тоном спросила Мила.
— Могу еще добавить, что однобокость твоих взглядов и суждений напоминает шоры, которые надевают на пугливых лошадей, чтобы они не шарахались в стороны.
Мила оскорбленно вскинула голову.
