Вопреки многообещающему анонсу, мартышка плясать не желала. Привязанная за верёвку, худосочная, в замызганной сатиновой юбке, Фока усиленно чесала зад и пыталась дотянуться жёлтыми клыками до предполагаемых (а возможно, и реально существующих) блох на спине.
– Танцуй, бисово отродье! – топнул сапогом владелец.
Обезьяна ощерила зубы и поскакала вдоль ряда зрителей. Выхватила леденец из рук у какого-то ребёнка и радостно принялась его грызть. Мальчик заорал. Хозяин замахнулся плёткой:
– Ах ты тварь!
Клава внезапно выдвинула вперёд крепкую грудь третьего размера в мелких синих цветочках:
– А ну не трогай зверушку! Она голодная, поди, ишь какая худая. Вот как городовому пожалуюсь на живодёрство!
Владелец стушевался. Галя посмотрела на подругу с уважением. Может, она и грубоватая иногда, но всё-таки добрая.
– Клав, пойдём, там сейчас памятник будут открывать.
Как удачно получилось протиснуться в первые ряды. Ох как много тут зевак собралось! А ещё казаки и жандармы.
Статуя, накрытая полотном, возвышалась на своём постаменте прямо напротив девушки. Седовласый что-то нудно вещал про весну и возрождение. Скукотища. Клава, украдкой грызя семечки, оглядела соседей. Все внимали с восторженным придыханием. Хотя нет. Не все. Вот молодой мужчина справа, со шрамом на брови. Очень напряжённый. Отчаянный даже. Почему у него такой обречённый взгляд?
Усатый закончил речь.
Быстро и тревожно забили барабаны.
Мальчик дёрнул за верёвку. Покрывало неохотно поползло вниз.
Публика затаила дыхание.
Мужчина со шрамом что-то тихо произнёс.
Клава прочитала по губам:
Покрывало рухнуло.
Толпа ахнула.
Через пару секунд Клавдия упала в обморок. Первый раз в жизни.
– Садись. – По лицу Ламарка сложно было понять, в каком тоне он устроит разнос. А в том, что это будет именно выволочка, Митя не сомневался. После такого-то публичного скандала! Сыщик морально приготовился к худшему.
Сам Карл Иванович садиться не спешил. Покрутил усы, одёрнул плотно сидящий мундир, провёл пальцем по блестящей столешнице, поправил на миллиметр мраморный письменный прибор с трёхглавым орлом. Настроение начальства никогда не угадаешь. То опекает почти по-отечески, то требует невозможного. На головомойку Дмитрий уже когда-то попадал. Иной раз шеф так кричит, что стёкла в окнах звенят, а может и сухо отчитать, без эмоций. Сложно сказать, какой из вариантов хуже.
Ламарк тем временем подошёл к пыльному контрабасу в углу, откинул переднюю панель и достал бутылку тёмного стекла и два широких стакана. Открыл, налил в каждую ёмкость на два пальца золотистую жидкость и пододвинул один стакан Мите:
Под суровым взглядом шефа сыщик не рискнул спорить. Напиток огненной лавой стёк по горлу. Митя осторожно поставил стакан рядом с газетой, лежащей на столе. С первой полосы «Московского листка» кричали исполинские буквы: «В МОСКВЕ ОРУДУЕТ ТАЙНАЯ СЕКТА! ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?» Ламарк отхлебнул и внимательно уставился на сотрудника:
– Сколько мы с тобой знакомы, Дмитрий?
– Шесть лет, Карл Иванович.
– Шесть, значит. Как время-то летит. Помню, как ты студентом после третьего курса ко мне на практику заявился в Тверское отделение. – Шеф пригладил усы и неожиданно спросил: – Вот как ты думаешь, легко ли быть немцем в России?
– Я не знаю, Карл Иванович, – растерялся Митя.
– Ну да, отчего тебе знать. Ты же Самарин. Куда ещё русее с такой фамилией. Вот мои предки уже двести лет с гаком как в России. Моего пра-пра-пра… как его там… сам Пётр из Гамбурга пригласил. Так и прижились тут Ламарки, породнились с местными. У нас в семье славянские имена через одного. Да я по-русски лучше, чем по-немецки, говорю! А всё одно: чуть что не так – сразу тевтонские корни припоминают.
Митя молчал. У Ламарка, видимо, накипело. Пусть выговорится. Шеф отпил из стакана, поморщился.
– А я верующий, между прочим. И всё равно чужак. Война ещё эта, чтоб её. Что я, за амбиции Вильгельма расплачиваться должен? Уже три года как отвоевались, а до сих пор косо смотрят. Это Иванову какому-нибудь или Павлову любой промах простить могут, но не Ламарку.
– Всё так плохо, Карл Иванович?
– Не дождутся! – Шеф отхлебнул ещё и хлопнул стаканом об стол. – Не подсидят, проходимцы. Да я сам, Митя, обмишурился. Думаешь, не понимаю? Не поверил, что паршивец такое публичное шоу устроит. Ты подмоги просил, а у меня приказ свыше. Сам знаешь, что такое субординация. У них там, наверху, свои приоритеты, глобальные, государственные. Случился праздник – обеспечь охрану. А какими силами – никого не волнует. Вот и обеспечил, Donnerwetter![34]
