Но если убийца все-таки один из троицы Корнилова-Егоров-Гаджи, то это еще не значит, что двое других сказали все, что знают. То же относится и к горничной, и к официантке, и к портье, и к начальнику службы безопасности. Любой из них мог видеть убийцу и, обладая достаточной наглостью и опрометчивостью, мог решиться его шантажировать. И возможно, с большим успехом, если шантажистом был не коммивояжер Феоктистов и не курьер с цветами Бережной. Резюме: следует проверить неожиданные изменения в благосостоянии всех фигурантов по делу.
Ибо, если за несколько дней не удастся обнаружить ничего существенного, грядет грандиозный втык, уже не от Кривошеева, а от начальника отделения. За одного Лесникова он бы, конечно, и слова не сказал, но по ходу следствия образовались еще три трупа, а это уже совсем не есть здорово.
"Берлин. Прямцову
Операция "Освобождение" должна начаться завтра в 7.00.
Кривцов. Москва"
Роберт Ненашев. 4 апреля
Входя вслед за охранником в дубовую дверь кабинета, Роберт знал, кого он увидит, и тем не менее волновался. Франкенштейн, который увел Наташу, без слов дал ему понять, у кого они в гостях, но предстояло еще выяснить, где и зачем.
Комната была просторной, но плохо освещенной - окна были задернуты толстыми портьерами, и только на столе горела лампа. Кроме рабочего стола и нескольких кресел, в ней почти ничего не было. Пол от стены до стены покрывал серый ковер. Первое, что бросалось в глаза - огромный аквариум, встроенный в боковую стену. Воды в аквариуме не было. Дно было выложено свежими листьями, а по корягам ползали маленькие золотистые лягушки - колумбийские листолазы. Хозяин кабинета наблюдал за своими ядовитыми питомцами.
Наташа сидела у стола, положив руки на колени, и сосредоточенно сцарапывала лак с ногтя на большом пальце правой руки, а хозяин отклеился наконец от стены и прохаживался по кабинету, все время оставаясь в тени, и молчал. Так прошло минут пять.
Видимо, решив, что накал напряжения достаточен, он сел за стол, и лицо его попало в круг света, отбрасываемый настольной лампой. Это был уже далеко не молодой человек, с морщинистым, покрытым сетью красных склеротических прожилок лицом и яростными, слегка навыкате глазами, посаженными столь близко друг к дружке, что Роберт готов был поспорить: товарищ страдает какой-то психопатологией. Глаза эти были такой интенсивности, что казалось, он смотрит сквозь предметы.
Это был он - квадратный мужчина в сером из "Хилтона", он же шеф Франкенштейна, он же мафиози с меткой кличкой Штангист. "Где мы, интересно? - подумал Роберт. - Нас опять вывезли из России или мы где-нибудь в Москве? Ба, а вот и милашка Фрэнки!" Безобразный телохранитель бесшумно проник в кабинет и замер у стола шефа, а приведший Роберта охранник так же бесшумно испарился.
- Позвольте представить вам моего неизменного спутника и верного друга, - начал хозяин вполне доброжелательно, и, хотя он и опустил обычные приветствия и рукопожатия, никто на него не обиделся, - Чаплин. Конечно, родители назвали его совсем не так, но какое это имеет значение? Чарли весел и нем и приятно разнообразит круг моих знакомых, по обыкновению скучных и болтливых.
Он снова умолк и несколько секунд думал, шевеля желваками на скулах, потом подошел к Роберту и, присев на подлокотник его кресла, положил свою руку на его:
- Ты знаешь, кто я?
Роберт ограничился неопределенным хмыком и осторожно освободился от холодной и потной руки.
- Боб, а где твой папочка?
- Не знаю.
- Наивный он у тебя… Наивный и глупый. Какие планы он строил! Какие прожекты разрабатывал - вспомнить страшно!
- Вы знаете, что с ним? - рванулся Роберт с кресла, но Чаплин моментально оказался рядом и водрузил его на место.
А хозяин вдруг ни с того ни с сего воскликнул с пафосом:
- А вы верите в переселение душ? - Он вел себя более чем странно, ему определенно стоило проконсультироваться у психотерапевта.
Роберт с Наташей удивленно переглянулись.
- А я верю. - Он замер у стола, видимо, явственно ощущая себя трансцендентальной личностью, которая уже прожила жизни как минимум Рамзеса, Макиавелли, Наполеона и Гитлера. Он схватил Франкенштейна-Чаплина за руку и в пароксизме воодушевления закатил глаза.
Но овладел собой довольно быстро. Прищуренные глаза его стали пристальными и холодными, лицо затвердело, он покусывал нижнюю губу и время от времени напряженно сплетал пальцы, похрустывая суставами. В комнате воцарилось молчание, и только Чаплин нарушал его громким преданным сопением.
