виделись последний раз 13 лет назад. Когда хоронили Розмари, дочь тёти Харриет.
Беспокойство было мне хорошо знакомо, ведь каждый раз, видя своё лицо в зеркале, я
думала о Розмари. Её похороны были невыносимы, возможно, они всегда невыносимы, когда
хоронят 15-летних девочек. Тогда, как мне потом рассказывали, я упала в глубокий обморок.
Только помню, что белые лилии на гробе источали терпкий, влажно-сладкий запах, который
буквально склеил мои ноздри и ударил в лёгкие. Воздух кончился, и меня засосала кружащая
белая бездна.
Позже я пришла в себя в больнице. При падении лоб рассёкся о каменную ограду, и
рану пришлось зашить. На лбу, чуть выше основания носа, остался шрам — бледная
отметина. Тогда был мой первый обморок, впоследствии я часто теряла сознание. Побег
вообще является нашей семейной чертой.
Так, например, тётя Харриет после смерти дочери отступила от веры. Она примкнула к
Бхагавану (
знакомых. О секте. Слово "секта" произносили приглушённым голосом, как будто боялись,
что секта подкараулит их, поймает, обреет голову, а затем заставит шататься по пешеходным
зонам мира, как смиренного сумасшедшего из "Пролетая над гнездом кукушки", и с детским
восторгом играть на тарелках. Но тётя Харриет не выглядела так, как будто хотела достать
свои тарелки для игры на похоронах Берты. Когда она увидела меня, то прижала к себе и
поцеловала в лоб. Точнее, поцеловала шрам на лбу, и, не говоря ни слова, подтолкнула меня
к моей матери, которая стояла рядом. Мама выглядела так, как будто все последние дни
проплакала. При виде неё моё сердце сжалось в дрожащий комочек. Выпуская её из объятий,
я подумала как ужасно хоронить собственную мать. Мой отец стоял рядом с ней и
поддерживал, он был намного меньше, чем в последний раз, когда мы виделись, и на его
лице появились ранее незнакомые мне морщины. Немного поодаль стояла тётя Инга, не
смотря на красные глаза, она была прекрасна. Её красивый рот изогнулся уголками вниз, но
выглядел гордо, а не плаксиво. И хотя на ней было простое закрытое платье, выглядело оно
не траурным, а как маленькое чёрное. Инга пришла одна и взяла обе мои руки. Я вздрогнула,
маленький электрический разряд ударил меня от её левой руки. На правой у неё был
янтарный браслет. Руки тёти Инги были жёсткими, сухими и тёплыми. Было июньское
послеобеденное время. Я рассматривала остальных людей, было много женщин с белыми
локонами, толстыми очками и чёрными сумками, подруги из клуба Берты. Бывший
бургомистр; потом, конечно же, господин Лексов, старый мамин учитель, пара школьных
подруг и дальних кузин моих тёток и матери, и трое больших мужчин, которые серьёзно и
беспомощно стояли рядом друг с другом, и в которых сразу же узнавались бывшие
поклонники тёти Инги, потому что они не решались открыто на неё взглянуть, но, в то же
время, почти не отводили глаз. Ещё пришли соседи Коопы, и несколько человек, которых я
не могла никуда определить, возможно, из дома престарелых, от похоронного бюро или из
бывшей дедушкиной канцелярии.
Позже все пошли в ресторан около кладбища, чтобы выпить чашку кофе и съесть кусок
пирога. Как всегда бывает на поминках, люди сразу начали разговаривать, сначала тихо, как
бы бормоча, а потом всё громче. Даже моя мать и тётя Харриет жарко беседовали. Трое
поклонников стояли теперь около тёти Инги, широко расставив ноги и выпятив грудь.
Казалось, тётя Инга ожидала их преклонения и в то же время принимала его с мягкой
иронией.
Подруги Берты из клуба сидели кружком рядом друг с другом. К их губам прилипли
крошки сахара и кусочки миндаля. Они ели так же, как и говорили: медленно, громко и
обстоятельно. Мой отец и господин Лексов, вместе с двумя официантками, разносили на
серебряных подносах горы пирогов и расставляли по столам один за другим кофейники.
Подружки из клуба шутили с этими двумя внимательными молодыми людьми, пытаясь
привлечь их в свой клуб. Мой отец с уважением с ними флиртовал, а господин Лексов
только смущённо улыбался и сбегал к соседним столам. В конце концов, ему тут ещё жить.
Когда мы вышли из ресторана было ещё тепло. Господин Лексов заправил штанину в
металлическое кольцо и сел на свой чёрный велосипед, который стоял без замка у стены. Он
коротко поднял на прощание руку и уехал в сторону кладбища. Мои родители и тётки стояли
у двери и щурились на вечернем солнце. Отец откашлялся:
— Люди из канцелярии, которых вы их видели, сказали, что Берта оставила завещание.
Значит, это всё же были адвокаты. Мой отец ещё не договорил, он открыл рот и вновь
закрыл, три женщины продолжали смотреть на красное солнце и молчали.
— Они ждут у дома.
Когда умерла Розмари тоже было лето, но по ночам с полей уже полз запах осени.
Люди быстро остывают, если лежат в земле. Я думала о моей бабушке, которая лежала под
